порогом в нос ударил специфический дух чернил и сапожной кожи.

Длинная светлая зала была уставлена столами, заваленными планами, циркулями и свитками. Служащие сидели каждый в своем персональном квадрате. Эта картина раскрыла суть двойной жизни Венецианова.

Мое появление изменило привычный ход вещей. Поднялась одна голова, за ней другая, третья. Скрип перьев стих, отложенные линейки звякнули о дерево. Шепотки поползли по углам прежде, чем я вычислил самого живописца.

— Тот самый?

— Саламандра?

— Быть того не может…

У дальней стены резко вскочил человек, задев локтем пухлую папку. Бумаги веером поехали набок. Сослуживцы тут же воззрились на него совершенно новыми глазами.

Он был искренне рад.

— Григорий Пантелеевич, — выдохнул он, подходя ближе. — Какая неожиданность.

— Рад вас видеть, Алексей Гаврилович, — ответил я. — Надеюсь межевые бумаги еще не отучили ваши руки держать кисть.

Широкая улыбка поблекла, он хмыкнул.

— Прошу за мной. Иначе эти господа перестанут делать вид, будто работают.

В боковой комнатушке оказалось теснее и значительно тише. Оставив Ивана караулить дверь, я дал хозяину время свыкнуться с моим визитом.

— Счастлив вас видеть, — признался Венецианов уже без свидетелей.

— Мне нужна ваша рука.

Отодвинув стопку отчетов, он словно расчистил место для моего дела.

— Для какой работы?

— Роспись. Рождественские украшения для императорской семьи.

Я сжато изложил замысел.

Слушал он вдумчиво, моментально включившись в работу.

— Стекло капризно, — прикинул Венецианов. — Придется подбирать закрепитель. Густой мазок утяжелит шар, чересчур легкий растворится в свете свечей. Роспись по внутренней стороне дала бы чистоту, однако рука там вывернется наизнанку. Наружная сторона удобнее, потребуется идеальный слой лака.

— Именно поэтому выбор пал на настоящего живописца, который способен решить эту головоломку.

От лести он не поплыл, задумчиво нахмурившись. Голый прагматизм взял верх.

— Григорий Пантелеевич, — произнес он после заминки. — Я безумно хочу взяться за этот заказ. Однако служба связывает по рукам и ногам. Подобные вещи не терпят вечерней спешки.

Его способность оценить цену вопроса вызывала уважение. Красота задачи не ослепила мастера.

— Значит, договаривайтесь с начальством. Испросите себе увольнительную на нужный срок. Остальные заботы мы берем на себя. Деньги, материалы.

Выудив ассигнации, я положил их на стол.

— Аванс на кисти и пигменты. Не скупитесь. Возьмите лучшее, дабы не проклинать потом дешевую дрянь на готовом изделии.

Взглянув на сумму, он непроизвольно подался назад.

— Это много.

— Ровно столько, чтобы финансовые мысли не отвлекали вас от творчества. Я оплачиваю уникальный труд.

В лице землемера боролись радость, неловкость и гордость. Победило, как и подобает творцу с верной рукой, профессиональное достоинство.

— Я сделаю, — твердо произнес он.

— Не сомневаюсь.

Он коротко рассмеялся. Помедлив, я озвучил еще одну мысль, которая родилась только что:

— Есть одно условие. На каждом шаре должна стоять крошечная приписка. Год и имя автора.

Венецианов уставился на меня так, словно я жаловал ему чин.

— Моё имя?

— Да.

Мальчишеский румянец, заливший его щеки, тронул меня.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Выдающиеся вещи обязаны хранить память о создателе.

Опустив глаза, он перевел дыхание.

— Вы связываете меня колоссальным обязательством.

— О! Я втягиваю вас в прекрасную авантюру.

Спор был окончен. К смущению примешалась гордость, возникающая при осознании, что тебе доверяют место в шедевре.

Обсудив порядок работы, мы сошлись на разумном графике: готовые шары будут поступать партиями. Ждать всю сотню целиком означало сорвать сроки, а десяток-другой сразу давали процессу нужное дыхание.

— Мой домашний адрес, — он быстро набросал координаты на листке. — Посылать людей можно прямо туда.

Стоило нам вернуться в общую залу, как все откровенно прислушивались и приглядывались. В десятках глаз читался немой вопрос: неужто тот самый Саламандра пожаловал в их контору ради этого тихого коллеги?

Выйдя на морозную улицу, я окончательно осознал масштаб запущенного маховика. Рождественская затея переросла мою первоначальную задумку.

Возвращение в «Саламандру» я предвкушал. Разложив эскизы на столе, я созвал мастеров. Прошка получил приказ тащить всё необходимое: серебро, тонкую проволоку, горный хрусталь, сапфировую крошку, эмаль, заготовки под рамки, штихели, пинцеты и самые легкие пилки. Для проверки игры граней выставили зажженные свечи. В миниатюрной работе лишняя тяжесть инструмента убивает больше изделий, чем дурной вкус.

— Орехи сюда, — скомандовал я. — Яблоки отдельно. Хрусталь с рамками держать врозь. Без спешки. Лучше сделать сегодня меньше, сохранив лицо завтра.

Работа закипела.

Первым делом взялись за серебряные орехи, требующие особого разнообразия. Половину пустили сплошным литьем ради общей игры света. Остальные снабдили скрытым шарниром, позволяющим створкам расходиться мягко, тая легкую интригу. Елочная игрушка обязана скрывать в себе секрет, придающий металлу жизнь.

Пробный орех со створкой принес Митька — парень усердный, оттого временами невыносимый. Линии вышли чистыми, ровными и совершенно мертвыми. Шарнир поддавался исключительно титаническому усилию воли.

Опробовав защелку ногтем, я вынес вердикт:

— Любопытный ребенок либо сломает механизм, либо проклянет создателя.

Митька густо покраснел, готовясь оправдываться. Прервав его, я разобрал шарнир у всех на глазах, указав на страх перед тонкой подгонкой. Добросовестные ученики вечно путают изящество с прочностью. Для тяжелой шкатулки подобное сгодится, для елочной подвески — нет.

Вторая попытка пошла легче. Третий орех подарил пальцам то самое мягкое, упругое сопротивление, приносящее человеку подлинное удовольствие от взаимодействия с вещью.

Переход к яблокам освежил в памяти мастерской дьявольский характер красного цвета. Металл благодарен, предсказуемо сохраняя заданную форму. Эмаль — совершенно иная тварь. Алый тон срывается в пошлую базарную пестроту, мутную грязь или глухой кирпич. Требовался теплый, пульсирующий изнутри свет.

Первая проба улетела в брак. Вторая чуть лучше вышла, правда обзавелась при этом трупным оттенком стареющей вещи.

Третью мы долго мучили подле свечи, переносили к окну и возвращали к огню. Только так удалось поймать верный тон. Я заставил мастеров и подмастерье по очереди изучить результат, отбивая желание «добавить яркости». Яблоко на ветви призвано ласкать взор.

Хрустальные звезды потребовали иной породы терпения. До встречи со светом качественный горный хрусталь коварен, скрывая свою истинную суть. Перетаскивая камни от окна к пламени, мы тщательно отбраковывали куски с ледяным, колючим блеском, оставляя только теплые, живые искры. В какой-то момент я поймал себя на мысли: щурясь над стекляшками, я испытывал азарт охотника за редчайшим сапфиром.

Рамки-медальоны отомстили нам вдвойне. Крошечная вещь жестоко наказывает за малейшую ошибку в весе. Чуть пережал ободок — медальон просится на толстую шею статской дамы. Сделал излишне тонко