ушами, а кожей. Вдыхай не носом, а всем нутром. Паутина старой женщины соткана из страха и гнили. Она боится всего живого. Боится настоящего вкуса. Настоящего запаха. Настоящих чувств. Дай людям правду. Дай им попробовать настоящую жизнь, и её гнилая паутина рассыплется сама.

Мы замолчали. Воздух вокруг стал плотным, будто перед грозой. Я смотрел в её зелёные глаза и видел в них не только мудрость веков. Там было что-то ещё. Дикое, настоящее, чувственное. Та самая искра жизни, о которой она говорила.

— Ты поможешь? Научишь меня «слушать»? — спросил я, не отводя взгляда.

— Помогу, — кивнула она. — Но за это я тоже кое-что хочу.

— И чего же?

— Тепла. Ваши люди приносят в мой лес только холод. Холод жадности, холод страха, холод мёртвых порошков. А ты… в тебе горит огонь. Настоящий, человеческий. Мне любопытно. Поделись со мной своим теплом, и я научу тебя всему, что умею сама.

Я усмехнулся.

— Такой бартер меня устраивает.

Она улыбнулась в ответ, а в следующую секунду её губы коснулись моих. Её поцелуй был подобен дегустации. Взрыв вкуса, как от дикой лесной ягоды. Терпкий, сладкий, с нотками влажного мха. Я обнял её, и по телу будто хлынул не адреналин, а сама жизнь.

Глава 5

Обратно я шёл уже в полной темноте. Но мир вокруг изменился. Стал ярче, громче, отчётливее. Я чувствовал, как под камнями дремлют корни старых тополей. Слышал, как в тёмном переулке пищат две крысы. Возможно, обсуждают, где раздобыть сырную корку. Но главное — я ощущал запахи. Я мог разложить на составляющие аромат ночного города: вот воняет дешёвым пивом из таверны, вот тянет приторными духами от дамочки в окне третьего этажа, а вот… вот от особняка Алиевых на другом конце города несёт холодом. Таким ровным, спокойным, злым холодом, как из морозильной камеры, где хранят гнилое мясо.

Моё чутьё обострилось. Я получил новый инструмент. И мне не терпелось его опробовать.

* * *

Понедельник начался с привычной кухонной суеты. В воздухе витал запах свежего теста для пирожков и крепкого чёрного чая, который заварила Настя. Даша, напевая себе под нос какую-то простенькую мелодию, так ловко шинковала капусту, что нож в её руках превратился в размытое пятно. Сестра, сосредоточенно нахмурив брови, щёлкала в калькуляторе, пересчитывая выручку за выходные. Я же стоял у плиты и колдовал над бульоном для солянки. Но сегодня я чувствовал, как тепло проникает в каждый кусочек мяса, как морковь отдаёт свою сладость, а лук — терпкую горечь. Я ощущал, как прямо сейчас, в этой кастрюле, рождается тот самый, правильный вкус.

— Игорь, а может, сегодня чебуреки сделаем? — мечтательно протянула Даша, не отрываясь от своей капусты. — Такие, знаешь, с мясом, с соком внутри, чтобы брызгало, когда кусаешь…

— Сначала разберёмся с планом на день, а потом будем брызгать соком, — усмехнулся я. — На обед сегодня у нас…

Договорить я не успел. Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли с ноги. На пороге, шатаясь, стоял Вовчик.

Бледный, как простыня, с живописным фингалом под глазом, который уже начал цвести всеми оттенками от лилового до жёлто-зелёного, он выглядел как восставший из мёртвых. Но глаза его горели нездоровым, фанатичным огнём. На нём была та же самая больничная пижама в полоску, поверх которой он кое-как натянул старую куртку.

— Шеф! Я в строю! — отрапортовал он, пытаясь встать по стойке «смирно». Его тут же качнуло, и он едва не завалился на бок, успев ухватиться за дверной косяк.

Даша ахнула и выронила нож. Настя вскочила из-за стола. Моей первой мыслью, мыслью сорокалетнего циничного Арсения, было заорать на этого идиота, схватить за шиворот и оттащить обратно в больничную палату. Но я сдержался. Я видел его глаза. В них было столько отчаянной, почти болезненной преданности, что ругаться было бы просто подло.

Я молча переставил с плиты кастрюлю с бульоном, вытер руки о фартук и медленно подошёл к нему.

— В строй, значит? — спросил я тихо, глядя ему прямо в глаза.

— Так точно! — гаркнул он, отчего снова пошатнулся. — Готов к выполнению любых задач! Мыть, чистить, носить! Всё что скажешь!

Я положил ему руку на плечо. Он был горячим, как печка. Ну конечно, температура. Герой.

— Пойдём, боец. Поговорим.

Я отвёл его в угол зала и усадил на стул. Он тут же попытался вскочить, но я надавил на плечо, заставляя сидеть.

— Слушай меня внимательно, Владимир, — я впервые назвал его полным именем, и он сразу сник, поняв, что шутки кончились. — То, что с тобой случилось, — это не твоя вина. Это моя. Я втянул вас всех в эту историю. Я не уберёг. И мне за это стыдно, понял?

Он замотал головой, пытаясь что-то возразить, но я не дал ему вставить и слова, продолжив так же тихо, но жёстко:

— Ты не только мойщик посуды. Ты — часть этой команды. Моей команды. И мне нужен не полуживой энтузиаст, который упадёт в обморок от запаха жареного лука. Мне нужен здоровый, сильный боец. Поэтому слушай мой приказ. Как шефа и, если тебе не всё равно, как друга. Ты сейчас разворачиваешься и идёшь обратно в свою палату. И не высунешь оттуда носа, пока врач лично не позвонит мне и не скажет, что ты здоров как бык. Это ясно?

Вовчик смотрел на меня, и его губы дрожали. Он явно ожидал чего угодно: крика, ругани, может, даже подзатыльника за самоволку. Но не этого. Упоминание о дружбе его добило. Он медленно опустил голову.

— Я… я просто хотел помочь… — прошептал он сдавленно.

— Я знаю, — сказал я уже мягче. — И я это ценю. Больше, чем ты думаешь. Но лучшая твоя помощь сейчас — это набраться сил. Мы тебя ждём. Все.

Он поднял на меня глаза, полные какого-то нового понимания. Медленно, очень медленно кивнул.

— Я понял, шеф. Я всё сделаю, как ты скажешь.

В этот момент к нам подошла Даша. Она молча наблюдала за нашим разговором, прислонившись к дверному косяку. На её лице не было ни тени обычной насмешки. Она подошла к Вовчику и мягко положила руку ему на плечо.

— Пойдём, герой. Провожу тебя до палаты, а то ещё где-нибудь по дороге упадёшь. И смотри у меня, если ещё раз сбежишь — я тебе лично такой нагоняй устрою, похлеще шефа будет.

Её голос был тёплым и немного ворчливым, как у старшей сестры, которая ругает непутёвого младшего брата. Вовчик посмотрел на неё, и его