комнатам разошлись, когда на часах было уже больше двух. Сперва все сидели в нижней, большой комнате вокруг длинного стола, ужинали и спорили до хрипоты. Мэй Мэй ругала своих подчиненных, ухитрившихся запропаститься куда-то. Хо Ян – идиота А Ли, повредившего ногу. Долго выясняли, кто виноват, что делать и как вести поиски в темноте.

Ночь еще пропала, но об этом не было сказано ни слова. Лусы заикнулась было, но Хо Ян лишь пожал плечами. Прочие же вообще едва ли заметили, что Ночь была с ними. От этого становилось тревожно. «А если я пропаду, кто это заметит?»

Разошлись наконец по спальням, но это не принесло желанного облегчения. Мэй Мэй, с которой Лусы вынуждена была по-прежнему делить комнату, продолжала ворчать, то и дело повышая голос почти до крика.

– Беруши, – шепнула Джэнис и подмигнула, демонстрируя небольшую ядовито-розовую коробочку, в которой лежала пара таких же ядовито-розовых ушных затычек. – Незаменимая вещь. – И, заткнув плотно уши, с блаженной улыбкой завалилась спать.

Лусы завернулась в одеяло, накрылась им с головой, сверху придавила подушкой, но ворчание Мэй Мэй все не смолкало и продолжалось, наверное, еще с полчаса. Наконец, заметив, что слушателей больше нет, она угомонилась и замолчала. На несколько минут воцарилась блаженная тишина.

А потом не сразу, понемногу, исподволь тишина начала угнетать. Лусы была городской жительницей, для нее ночь полнилась гомоном, гулом машин, перекличкой клаксонов, отдаленными голосами, дребезжанием стекол и тысячей иных звуков, о происхождении которых она могла даже не догадываться. Здесь же все было по-иному, и от этого становилось страшно.

Звуки тоже были, но до такой степени чужие, что казались инопланетными. Лусы не могла заснуть, все прислушивалась и прислушивалась, пытаясь идентифицировать каждый отдельный шум, повесить на него бирку и таким образом перестать его бояться. Скрип дерева. Гул ветра вдалеке. Что-то царапает стену, ветка, должно быть. Рассыхается или, может быть, наоборот, набухает влагой дерево. Скрипят под ногами мелкие камешки, усыпающие площадку перед домом.

Отчего-то именно этот, последний звук заставил Лусы насторожиться. На ум сразу же пришли рассказы бабушки о заплутавших и вернувшихся. Бабушка любила страшные истории, и по мере того, как слабел ее рассудок, историй становилось все больше. Одна такая история, сочиненная почти наверняка от начала и до конца, врезалась Лусы в память намертво. Именно она и заставила по большому счету согласиться на эту глупую поездку, затеянную Хо Яном. История о двоюродном прадеде Ю Вэе, торговце чаем и лекарствами, который однажды приехал в Цинтай, да тут и сгинул. Бабушка часто рассказывала ее маленькой Лусы – историю о том, как Ю Вэй остановился ночевать в гостеприимном доме старейшины вместе со своими слугами, как слуги пропали один за другим и как сам Ю Вэй вышел ночью на их зов и тоже сгинул. Обычная страшилка, объяснявшая в помутненном бабушкином рассудке, почему не вернулся из поездки дядя, которого она даже ни разу не видела.

Бабушка снова завела об этом разговор совсем недавно, незадолго до того, как отец поместил ее под надежный надзор в хорошую лечебницу. Последний бабушкин взгляд, полный страха пополам с надеждой – у нее почти всегда теперь был такой взгляд, – врезался Лусы в память, и поэтому, наверное, сейчас примерещилось, что это двоюродный прадед ходит под окнами.

Медленно Лусы откинула одеяло, спустила ноги, коснулась кончиками пальцев холодного пола и едва не взвизгнула. Не холодный – ледяной! Нагнувшись, она нашарила под кроватью туфли, натянула их и осторожно, так, чтобы ни одна половица не скрипнула, подошла к окну. Лусы не знала, что думала увидеть. И не сразу поняла, что увидела.

Под окном медленно проходила высокая и тонкая фигура, неся в руках старинный фонарь. Его желтоватого света хватало, чтобы разглядеть, что платье на той фигуре, странной и до жуткого бесполой, красное.

* * *

Спал Чень плохо: ворочался с боку на бок на матрасе, который был то слишком твердым, то слишком мягким, а то вдруг шел комками. Виной всему была, конечно, нечистая совесть. Она же ходила под окнами, похрустывая гравием, и все норовила заглянуть через стекло. Совесть никак не остановило бы то, что комната располагается на втором этаже. Тревожно было. Задолго до рассвета Чень понял, что больше так не может продолжаться. Ночь измотала его. Выбравшись из кровати, он тихо, стараясь не разбудить соседей, дошел до двери и уже там, обернувшись, обнаружил, что в комнате один. Оба его соседа – и Хо Ян, и Джеки – отсутствовали.

В этом не было ничего странного. Закрывали глаза, как и на все прочее, с Хо Яном связанное. Он был слишком богат, чтобы ему перечить. И, как всегда подозревал Чень, слишком уж страшен даже для профессоров. Даже попечительский совет не стал бы с ним связываться. И все же… тревожно было, потому что Цинтай – не то место, где следует бродить чужаку без сопровождения.

Чень усмехнулся своим мыслям. Разве не для того он привез сюда Хо Яна, чтобы тот угодил в неприятности?

Все прочие в доме спали. Коридор полнился их дыханием. Кто-то тихонько постанывал во сне – это походило на тихий, жалобный плач. Чень осторожно прошел к лестнице, спустился, стараясь не производить ни одного лишнего звука, и вышел из дома. Дождя больше не было, но долину заволокло густым вязким туманом. Он надолго оставался здесь, в низине, защищенной горами. Пах сыростью, плесенью и разоренными могилами. Искажал расстояния, менял очертания знакомых предметов, делая их странными и страшными.

Если не присматриваться, замереть, глядя прямо перед собой, то в самом уголке зрения можно было заметить красноватый промельк свадебного наряда. Невеста бродила в тумане.

– Не спится, Чень?

Третий дядя, в отличие от старшего брата, был круглым, точно паровая булочка, и таким же рыхлым и белым. В детстве Чень не придавал этому значения, а теперь задумался, до чего же разными были отец и два его брата. Словно и не братья вовсе. Третий дядя был нервный, суетливый, поминутно вздрагивающий от одних ему слышимых звуков.

Он не стал приносить соболезнования. Третий дядя никогда не умел врать и старался делать это пореже.

– Твоя бабушка недовольна, Чень, – Третий дядя перешел сразу к делу. – Она ждет тебя целый день. Ты должен был сразу же навестить ее.

В памяти Ченя бабушка почти не запечатлелась. Все, что он помнил, – это ее холодный и властный тон. И то, что бабушка ему-ребенку совсем не нравилась. Если и всплывали в памяти какие-то визиты, то очень смутно: душные комнаты,