мерещилось. Тени. Щупальца. На поверку это будут лишь плети, побеги, корни. У страха глаза велики. А из диких зверей тут, должно быть, крысы да зайцы, да и от тех местные жители должны оберегать свои посевы.

Лусы сделала еще шаг вперед, наткнулась на что-то и, теряя равновесие, ухватилась за деревяшку, чтобы не упасть. Она была холодной, осклизлой от постоянной сырости, мертвой. Туман под ее рукой разлетелся клочьями, разомкнулся на мгновение. И крик застыл в горле.

Лусы могла собой гордиться. Она не завизжала, как глупая девчонка или героиня дешевого ужастика. Она лишь поперхнулась криком, загнала его назад в грудь и поспешила отдернуть руку, вытереть ее об одежду. Рука ее только что касалась надгробия.

В этом не было ничего настолько уж страшного или экстраординарного. Должны же жители Цинтай где-то хоронить своих усопших. Но было в этом кладбище что-то неправильное, что-то неестественное. Налетевший ветер сорвал покров тумана, обнажая столбики почти в рост Лусы. На каждом вырезано имя и год. Только одна-единственная дата. На том, которого только что касалась Лусы, было написано «Цин Ман, 2010». Ни месяца, ни числа. Столб выглядел так, словно простоял тут, в тумане, не одно десятилетие. Успел почти сгнить.

Не только эта гниль вызывала ощущение неправильности. Было и общее запустение: никаких подношений, никаких благовоний. Только бесконечные, насколько хватало глаз, надгробия из простых бревен. Они терялись в тумане, сливались с ним. Кладбище было просто огромным. И мертвым, если такое можно сказать о кладбище.

Лусы сглотнула, пытаясь избавиться от вязкого комка в горле, сделала шаг назад и угодила во что-то липкое, склизкое, цепкое – точно гигантская паутина. На этот раз она не сдержала крика. Он был кратким, слабым и в мгновение ока потонул во вновь подступившем тумане. На губах остались горечь и привкус плесени. Лусы принялась отбиваться, рвать паутину, прилагать огромные усилия к тому, чтобы вырваться из ловушки, но все тщетно. Она лишь сильнее запутывалась. Что-то поднималось от земли, стягивая ее ноги, точно прорастающие из сырой темноты корни. Что-то окутывало ее будто погребальным саваном. Туман лез в нос, в рот, не позволяя дышать, не давая позвать на помощь.

– Тише, тише…

Все кончилось так же внезапно, как и началось, стоило только прозвучать ровному, уверенному голосу. Так редко слышимый, он, оказалось, обладал огромной силой. Лусы отпустило. Только сейчас, запоздало, она поняла, что ее снова накрыло. Это очередной приступ, новое доказательство ее безумия. Ничего не было: ни корней, ни паутины. Возможно, и странное кладбище ей только померещилось.

Прижав холодные руки к разгоряченному лицу, Лусы разрыдалась. Безумие охватывало ее намного быстрее, чем это было с матерью и с бабушкой. Должно быть, поколение за поколением болезнь прогрессирует, усиливается. Совсем скоро Лусы окажется в лечебнице. Возможно, в соседней с матерью палате.

– Госпожа Бай… Бай Лусы! – снова ровный голос Цин Ченя вывел ее из ступора.

Стало стыдно. Лусы не любила рыдать на людях. Отец, всегда и во всем строгий, приучил ее в любой ситуации держать лицо. Еще хуже было, что Цин Чень застал ее в не самый лучший момент, во время приступа. Лусы прятала свою проблему от других людей всеми возможными способами. Она даже с Хо Яном сошлась ради этого. И вот – другой стал свидетелем ее безумия. Обнимает ее. Гладит по волосам. Лусы отшатнулась. Цин Чень, не мешкая, выпустил ее и сам сделал шаг назад. Сунул руки в карманы.

Кладбище никуда не делось. Лусы окинула его взглядом – все такое же странное и жуткое – и сглотнула. Она не знала, в самом ли деле это место такое или у нее по-прежнему галлюцинации. Необходимо было знать правду.

– Это…

– Погост духов, – Цин Чень поморщился. Снял очки и протер стекла. Взгляд его, цепкий, окинул ближайшие надгробия. В который раз Лусы убедилась, что очки ему ни к чему. – Не нужно было сюда приходить.

– Погост… духов?

Цин Чень взял Лусы за локоть и настойчиво потянул вверх по склону, прочь от странного кладбища. Несколько минут шли молча, пока не выбрались наконец на пятачок травы, освещенный солнцем. Тут Лусы поняла, что начала согреваться и что до этого ее била крупная дрожь.

Мир снова стал нормальным. Заливные террасы искрятся под солнцем. Левее шелестит листвой густая каштановая роща. Где-то кричит птица. Еще дальше слышна неясная перекличка людей и вроде бы песня.

За спиной – тишина и холод. Лусы запретила себе об этом думать. Но она все же спросила, чтобы не провоцировать свое воображение и новые приступы:

– Как это – погост духов?

– Это связано с легендой о Невесте. – Цин Чень обернулся через плечо, бросил короткий взгляд на туман, почти скрывший надгробия, а потом кивнул вперед: – Идем, госпожа Бай. Тут можно запросто простудиться.

Он шагал широко, и потребовалось некоторое усилие, чтобы его нагнать.

– И как это связано с легендой о Невесте?

Лусы давно убедилась: чем больше фактов она знает, тем меньше всякого ей мерещится. Еще в детстве она разузнала обо всех «домах с привидениями» в округе и нашла объяснение каждой странности. И убедилась, что реальный, материальный мир достаточно опасен сам по себе.

– Так как это связано? – повторила Лусы чуть настойчивее, потому что, кажется, Цин Чень не собирался отвечать.

– Невеста, по преданию, прокляла всю деревню, – неохотно проговорил он, снова оглядываясь через плечо. Они отошли уже достаточно далеко, погост скрылся за изгибом холма и поворотом дороги, но холод его все еще ощущался. – Всех живущих и всех еще не рожденных. Здесь верят, что каждый хотя бы раз в жизни с ней столкнется. Гадалки могут приблизительно определить, когда. К ним приходят за советом. Предупрежден – значит вооружен. Как-то так. Гадалка называет примерный год, и на погосте появляется новый столб.

– С именем и датой? – Лусы кивнула. Это было логично. Странно, даже безумно, но логично. – И что дальше?

Цин Чень поморщился и заговорил еще неохотнее, точно выталкивая каждое слово:

– Если Невеста убивает человека, столб ставят на его могиле. Если он переживет… тогда столб остается как напоминание об этой встрече. Его обвязывают красной ниткой. Считается, больше Невеста человека не потревожит.

– Там и твой столб есть? – прозвучало это почти так же легкомысленно, как Лусы хотелось. Слова почти удалось облечь в шутку, хотя смеяться было, честно говоря, не над чем. В этом стылом, замшелом, плесневелом краю подобное суеверие казалось по-настоящему опасным. Оно не могло не повлиять на жизнь деревни. – Ты с ней уже встречался?

Цин Чень не ответил. Он сделал