него на лице. Потом он вложил в ладонь Лусы свои холодные, липкие от сахара пальцы. Лусы огляделась. Дома стояли пустые и даже нежилые на вид. Вся деревня в эту минуту казалась какой-то ненастоящей в лучшем случае. В худшем – мертвой.

– Где все?

Мальчик махнул рукой с зажатым в ней леденцом куда-то вверх. «Откапывают тоннель», – решила Лусы. Впрочем, тут могло быть и иное толкование. Возможно, мальчика вообще не волнуют взрослые.

Пройдя еще пару улиц, Лусы наткнулась на колонку – старомодную, такую она только однажды в деревне видела, когда навещала старую бабушкину подругу. Чтобы набрать из такой колонки воду, приходилось прилагать немало усилий. Накачав немного, Лусы умыла чумазую мордашку, а потом заставила мальчика хорошенько отмыть ладони. Он под слоем грязи оказался прехорошенький, точно сошел с картинки. Одеть его поаккуратнее – и можно хоть сейчас фотографировать для журнала.

Малыш отнял назад свой леденец, сунул его в рот и немедленно растрепал волосы. Лусы вздохнула:

– Где ты живешь?

Мальчик снова махнул в сторону как-то неопределенно. Направление можно было трактовать как угодно.

– Тебе не опасно одному на улице?

Мальчик помотал головой, подбежал, вложил что-то в ладонь Лусы и умчался прочь. Только пыль поднялась на дороге. Когда она опала, ребенка и след простыл. Лусы покачала головой и посмотрела на свою руку. Ничего особенного. Просто камешек с отверстием посредине. Машинально Лусы сунула его в карман и огляделась.

Она зашла довольно далеко. Деревня лежала в стороне, справа тянулись заливные террасы, а за ними поднимались темные, поросшие редкими деревьями горы. При одном взгляде на них становилось не по себе. Опять разыгралось воображение. Лусы поморщилась, повернулась к горам спиной и пошла назад в деревню. Она вышла сегодня, чтобы отыскать Ночь и Хо Яна, а вовсе не для того, чтобы набираться сомнительных впечатлений.

До деревни Лусы добралась минут десять спустя и разом окунулась в привычный шум: где-то работает телевизор, играет громкая музыка, кто-то ругается, кто-то смеется, истошно вопит ребенок, привлекая к себе родительское внимание. Даже машина какая-то ревет: внедорожник или трактор, что-то большое и уродливое.

«Есть такие места, – говорила бабушка, пока еще была в своем уме, – они тебя водят. Морочат. Оборачиваются к тебе то той стороной, то этой. Это опасные места. В них можно застрять накрепко между двумя половинками». Лусы старалась не прислушиваться к бабушке, боясь запутаться в ее безумии, но сейчас вдруг остро поняла, что та имела в виду. За спиной молчали рисовые поля, где-то в тумане затаился погост духов, прямо перед ней исходила шумом и гомоном деревня. Лусы стояла посредине, на кромке, на границе между тишиной и шумом, и не могла сделать шаг.

– Сестрица! Сестрица Бай!

Лусы вздрогнула, очнулась, отмерла. Сразу же оказалась опять в реальном мире, где все так обыкновенно, так просто и осязаемо. Это на нее накатило минуту назад. Накатило – и прошло. Чем меньше обращаешь на приступы внимания, тем меньше они доставляют неприятностей.

– Сяо Лу?

Девушка помахала Лусы с противоположной стороны улицы, перебежала ее, меленько семеня, распахнула руки, будто собиралась обнять. Лусы невольно отшатнулась. Сяо Лу сбивала с толку своим радушием.

– Я надеялась с тобой сегодня встретиться, госпожа Бай. Я испекла печенье.

«И что? – подумала Лусы, глядя на эту нелепую гордость. – Я-то тут при чем?»

– Заходи на чай, госпожа Бай. Пожалуйста.

Снова появились подозрения, нелепые, темные. Всплыли из самой глубины, где обычно прячется всякая дрянь. Зачем это тебе, маленькая Лу?

– Пошли, ну пошли же, госпожа Бай! – Сяо Лу дернула Лусы за рукав. – Печенье с фасолью! И с персиком!

И Лусы пошла. Сама не знала, почему. Просто начала переставлять ноги одну за другой, пока не оказалась перед маленьким опрятным домом Сяо Лу. И тут только нашла всему рациональное объяснение. Здесь можно расспросить о Ночи и о Хо Яне. Старики обычно сидят по домам, это молодежь всюду ходит и все видит. И Лусы переступила порог.

* * *

Второй и Третий дяди поджидали Ченя у дверей. Он ожидал, что немедленно начнутся нотации, ему сделают выговор за то, как непочтительно Чень говорил со старейшиной, но дяди промолчали. Сунув руки в карманы, он пошел вверх по улице без особой цели – просто чтобы подумать на ходу. Прошло секунд тридцать, и дяди двинулись за ним. Так они и шли: Чень впереди, дяди отстают на полдюжины шагов. Можно было слышать, как поскрипывают их подошвы и как они дышат. У Второго – дыхание неглубокое и какое-то нервное, у Третьего – одышка из-за лишнего веса и полнейшей непривычности к любым физическим упражнениям.

Сколько Чень помнил их в детстве, так и было. Второй дядя вечно бегал с поручениями бабушки. Исполнял все ее прихоти: то чай приготовит, то поднесет тяжелую курильницу, то помчится на другой конец деревни к старой шаманке за советом. Много позже, уже почти взрослым, Чень расслышал в словах отца намек, что Второй дядя выполнял и иные, щекотливые бабушкины поручения. Отец говорил недомолвками, неохотно – он вообще не любил вспоминать Цинтай, свою мать и братьев, – но можно было догадаться, что Второй дядя по приказу старейшины запугивает, обкрадывает, обманывает. Третий сидел дома за низким столиком, резным, лакированным, с драконами, хранящимся в деревне с незапамятных времен, и строчил, строчил, строчил, считал, подводил цифры, снова что-то строчил, щелкал старомодными счетами и снова строчил. В его ведении находилась бухгалтерия. Чень никогда не задумывался, чем же живет Цинтай, как зарабатывает деньги, но бухгалтерии всегда хватало.

И вот эти двое – правая и левая рука бабушки – гнались за ним сейчас вверх по улице.

На перекрестке Чень остановился и обернулся:

– Что?

Дяди тоже остановились. Третий согнулся пополам, пытаясь выровнять дыхание, и выглядел при этом комично. Его розовое лицо, пухлощекое, точно у младенца, раскраснелось. Второй замер, обмахиваясь ладонью. Солнце заглянуло наконец в чашу, образованную горами, и сразу же начало согревать густой влажный воздух. В долине никогда не бывало жарко, но вот духота… Духота мучила жителей Цинтай каждое лето. Туман прижался к земле, но не сошел полностью. Он словно затаился в траве и в расщелинах, в распадках, готовый в любую минуту рвануть наверх. Влажный теплый воздух задрожал, рождая миражи. Внизу, совсем рядом с Длинным домом, померещилось что-то худое, алое, зловещее.

Чень отвел взгляд:

– Что вам надо?

Звучало это не слишком-то вежливо, но Чень не собирался сейчас церемониться. Его то и дело накрывало осознанием чудовищной ошибки, бросало в дрожь, и все это делало настроение особенно