отдалении, была одета не по форме и сливалась с городским пейзажем. Мы врезались в толпу тихо, как нож входит в масло, создавая вид, будто подошла очередная группа зевак послушать ораторов.

Воздух был густым от пота, дешевого табака и перегара. И сквозь этот гул, над морем растрепанных голов, прорвался голос.

— … печать Рогатого Нечестивца на лике лже-императора и приспешников его! И началось всё с того дня, как хвороба не взяла его! Смерть побрезговала дьявольским отродьем! А может латиняне подменили его, когда царь наш православный ездил к ним?

Я поднял глаза. На грубо сколоченной телеге, служившей импровизированной трибуной, метался мужик в грязной, заношенной рясе. Лицо его было искажено фанатичным экстазом, а хрипловатый, сорванный, но все еще невероятно громкий голос хлестал по толпе, как кнут. И люди жадно впитывали этот яд.

Игра началась.

— Работаем. Оттесняй от меня людишек, — вполголоса, коротко и сухо скомандовал я Корнею.

И сделал первый шаг. В этот момент в голове мелькнула до абсурда четкая, почти комичная мысль: я сейчас похож на закованного в сталь рыцаря-крестоносца, вооруженного тяжелым двуручным мечом, который вышел на детскую площадку, где пацанва машет деревянными сабельками.

Людей на площади было не так уж и много — полтысячи вряд ли наберется. В мерках будущих мегаполисов это просто толкучка на вокзале. Но здесь, в узких декорациях Петербурга восемнадцатого века, эта разъяренная, дышащая перегаром и потом масса казалась хтоническим чудовищем. Но я привел с собой сто двадцать бойцов. Так что в силе уже есть преимущество.

Я набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул:

— Брехня!

Глава 6

Петербург.

13 марта 1725 года.

Мой крик ударил по площади звериным рыком. Я рванул голосовые связки так, что в горле засаднило, но эффект был оглушительным. Гул толпы захлебнулся.

— По что умы людей православных стращаете⁈ — гремел я, надвигаясь на толпу. — По что Божью благодать и спасение от оспы чумной хаете⁈ Я спасение принес, как сказывала мне хранительница России, Пресвятая Богородица.

Петр Великий от природы был человеком пугающего, исполинского роста — за два метра. А сейчас, в широком суконном кафтане, под которым угадывалась монолитная тяжесть стальной кирасы, я должен был казаться им и вовсе сошедшим с небес гигантом. Я врезался в толпу огромными, тяжелыми шагами. Как стальной ледокол, безжалостно рассекающий торосы, я проламывал себе путь сквозь людскую массу.

Люди шарахались. Они расступались, вжимаясь друг в друга, в их глазах плескался первобытный ужас пополам с абсолютным недоумением. Они переводили взгляд с меня на своих крикунов на телеге. Но тетанический шок парализовал и зачинщиков.

Никто, ни единая душа в этом городе не могла даже в безумном бреду вообразить, что Государь Император в одиночку, без полков конной гвардии, пешком явится на бунтарское сборище.

И вот он я. Прямо перед ними. Из плоти и крови. Это был тот самый примитивный, лобовой, линейный ход, который вдребезги ломал их сценарий и ставил всё с ног на голову.

— Видел я Пресвятую Богородицу! — мой голос разносился в повисшей над площадью мертвой тишине. — Сказывала она мне, что если нынче же ничего не сделать, то не будет на Руси семьи, куда не придет черная смерть от оспы! Сказывала, что каждый русский человек из тех, кто чудом выживет — а выживет не более половины! — будет вечно выть в горе, лишившись детей своих, и носить изуродованный, изрытый лик свой до гробовой доски!

Мой расчет был жесток, но прост. Он базировался на базовом животном страхе. Все боятся костлявой. Но еще больше, чем самой смерти, некоторые люди боятся пережить своих детей, хотя в этом мире к детской смертности вынуждено относятся философски спокойно. Но боятся заживо гнить. Боятся остаться уродами.

— Печать Нечестивого⁈ — я с презрением ткнул пальцем в онемевшего попа на телеге. — Печать дьявола — это и есть черные оспины на ваших лицах! И только тот, кто крепок верой своей, кто послушен воле свыше, тот примет исцеление! Исцеление, что нашептала Богородица.

Пока я держал толпу в гипнотическом трансе своим ревом, вокруг меня разворачивалась невидимая, но тактически выверенная операция. Мои волкодавы — бойцы роты почетного караула — беззвучно растекались по толпе. На предплечье каждого белела неброская повязка, чтобы в случае свалки отличать своих. Они просачивались сквозь ряды зевак, выстраиваясь в идеальный, математически выверенный шахматный порядок.

По одному щелчку моих пальцев они были готовы переломать здесь кости всем и положить эту толпу мордами в весеннюю грязь. Но их главной целью была не драка. Они сканировали руки. Взгляды из-под надвинутых шапок. Их задачей было перехватить любое движение, если кто-то из заговорщиков решит сунуть руку за пазуху и вытащить кремневый пистолет.

Я подошел вплотную к телеге. Древесина под моими руками скрипнула.

— Что? — я обвел притихшую толпу тяжелым, налитым свинцом взглядом. — Не ожидали узреть меня? Государя вашего? Вы думали, раз я со смертного одра встал, так стал другим? Думали, больше нет того царя, что бывал прежде? Так вспомните, как я обходился с бунтовщиками на стрелецких казнях! Вспомните кровь на плахах!

Я выдержал паузу. Люди перестали дышать.

— Пока еще не поздно — уходите. Расходитесь по домам. Тех, кто уйдет сейчас, кто просто стоял здесь по глупости и слушал речи этого нечестивца, я искать не стану. — Мой голос упал до ледяного, угрожающего шепота, который был слышен каждому. — Останетесь — умрете. Все до единого. Но сперва… сперва я покажу вам тех людей. Тех, в чью кровь я повелел вживить спасение от смерти! Но уйдете, как уверуете, что я плоть от плоти государь, что душа моя христианская.

Гробовая тишина, повисшая над площадью, была обманчивой. Мой голос, упавший до ледяного шепота, услышали только передние ряды. Но сработал эффект волны: те, кто стоял ко мне вплотную, с расширенными от ужаса глазами начали торопливо, горячим шепотом передавать слова Государя задним. По толпе пробежал нервный, шуршащий гул.

Краем глаза я уловил движение. Кинематографично четкое, выбивающееся из общего оцепенения. Один из мужиков в толпе — явно профессиональный заводила, подставной крикун, — переглянулся с соседом, набрал полные легкие воздуха и открыл рот, чтобы выкрикнуть заготовленную мерзость.

Он не успел издать ни звука.

Стоявший рядом с ним неприметный мужичок в надвинутом на брови треухе неуловимо коротким движением ударил его снизу вверх. Удар кастетом под дых — в солнечное сплетение. Жуткое, парализующее диафрагму ощущение, от которого темнеет в глазах.

Смутьян беззвучно поперхнулся воздухом и стал оседать, складываясь пополам. Его тут