На мгновение меня сковал первобытный, мистический ужас. Кто знает, какие именно высшие силы выдернули меня из моего времени и забросили в это тело? А вдруг для этого мира я и есть демон, незаконно занявший чужую оболочку?

Но я тут же выдохнул. Это были не мои страхи. В стрессовой обстановке из глубин подкорки снова вынырнули дремучие суеверия моего реципиента — настоящего Петра Первого. Они смешались с моим сознанием, создав иллюзию моего собственного ужаса.

Вода стекала по моим щекам. Я стоял ровно, не шелохнувшись. Лицо мое было безмятежно. Толпа выдохнула — единым, огромным организмом. Царь не сгорел. Царь — истинный. А вот я бы в таком случае кислотой плеснул. Было бы интересно посмотреть…

Я брезгливо стер воду со лба и указал рукой в сторону обоза.

— А теперь смотрите! Вот те самые люди, которых излечило новое лекарство! Снадобье, созданное из телят, плоть которых послужила священной жертвой во спасение жизней ваших! — кричал я.

По моему знаку из-за спин гвардейцев вывели десяток простых мужиков и баб. Все они были недавно вакцинированы.

Я сделал сильный риторический ход. Я знал, по какому больному месту бьют попы. В России телятина была табу. Несмотря на то, что на моем императорском столе блюда из молодого мяса появлялись регулярно, в народе сидело железобетонное убеждение: есть теленка — грех, сродни каннибализму.

Корова-кормилица — гарантия того, что семья переживет зиму. Убить ее дитя было кощунством. Вспомнить хотя бы Лжедмитрия: одним из главных обвинений, поднявших против него Москву, было то, что он жрал телятину. Именно поэтому я сейчас вплетал в их сознание новую мысль: теленка не жрали ради обжорства. Его плоть стала священной, божественной жертвой.

— Расскажите людям, — я повернулся к жмущимся друг к другу вакцинированным, — где вы были все эти дни и откуда вас сейчас привезли?

Они молчали, напуганные тысячами направленных на них глаз.

— Пусть побожатся! — вдруг истерично, с надрывом выкрикнул кто-то из толпы.

Я краем глаза уловил движение: двое агентов канцелярии, стоявших рядом с крикуном, уже подались вперед, чтобы скрутить его. Я едва заметно, отрицательно качнул головой. Удивительно, но мой жест снова был прочитан мгновенно. Бойцы замерли, слившись с толпой. Я не стал трогать этого крикуна, потому что он сыграл мне на руку. Толпе нужна была не просто история, ей нужна была клятва перед Богом.

Первые в России вакцинированные люди, обычные чумазые разбойники, судорожно закивали. Они достали из-за пазух нательные медные крестики и, истово крестясь, стали целовать их дрожащими губами.

— Истинный крест, православные! — звонко заголосила одна из баб, а за ней подхватили и мужики. — Жили мы в темнице, почитай, целую седмицу! А вокруг нас смердюки лежали, оспой черной, чумовой зараженные! Те людишки гнили заживо, кровью харкали и помирали в муках, и помочь им никто не мог! А мы вот они… Целые! Ни единого пятнышка лукавого на нас нет! Снадобье государево спасло!

Толпа завороженно слушала свидетелей чуда.

Самый бойкий из приведенных мужиков — кряжистый, с обветренным лицом — вдруг запнулся. Он бросил на меня затравленный, полный сомнения взгляд, молчаливо спрашивая: дозволено ли говорить всю правду? Ту, от которой кровь стынет в жилах?

— Говори как есть! Ничего не утаивай! — жестко потребовал я, так, чтобы слышала вся площадь.

Мужик сглотнул, повернулся к толпе и заговорил громко, с надрывом:

— Нас туда заперли и заставили за больными ходить! Мы гной за ними убирали, язвы их смрадные омывали! Мы тела их почерневшие своими голыми руками в телеги грузили да в известь сбрасывали! И из всех нас, кто там был, из дюжины человек, прибрался только один! Остальные, да, маялись животом, слабость чувствовали, горели но живы остались! Все до единого живы! И язв не было. А у кого и случились, то небольшие, как и оспе ветряной.

— Да как же так⁈ — выкрикнул всё тот же горластый мужик из толпы, видимо, поняв, что царь дозволяет задавать вопросы. — Всем же ведомо: кто хоть рядом с оспой чумной постоял, кто вздохнул один воздух с зараженным — тот непременно сам сгниет!

Я мысленно усмехнулся. Любопытство этого крикуна работало на меня лучше сотни проповедей. Он стал идеальным резонатором для моего спектакля, который сейчас разворачивался на глазах у петербуржцев. К слову, зевак больше не прибавлялось — я позаботился об этом заранее.

Район был уже плотно оцеплен гвардейскими пикетами. Дополнительные полки перекрывали улицы, стягивая кольцо. Еще немного, и здесь яблоку негде будет упасть от блестящих штыков. А поодаль, в свинцовых водах канала, огибающего Петропавловскую крепость, уже маячили лодки с вооруженными солдатами. Мышь не проскочит.

Люди верили. Самым железобетонным аргументом, сломавшим их сопротивление, стали не медицинские факты, которые они всё равно не понимали, а то, что и я, и мои подопытные крестились размашисто, истово, не корчась и не шипя от «бесовской ломки».

А еще — страх. Сейчас толпу пожирал липкий, первобытный ужас. Люди судорожно меняли ориентиры. Секунду назад они готовы были рвать на куски «царя-Антихриста», а теперь их взгляды тяжелели, наливаясь кровью, но смотрели они уже в другую сторону. Я видел, как десятки злобных глаз буравят попа Иону. А тот стоял на телеге ни жив ни мертв, уже плотно зажатый в клещи переодетыми гвардейцами.

Виноватый был найден.

Гнев, клокотавший внутри меня, требовал жестокого, средневекового, нечеловеческого финала. И я, человек двадцать первого века, чье сознание сплавилось с душой деспота, принял это решение.

— Так вот они перед вами! — мой голос хлестнул по толпе, как удар плети. Я ткнул пальцем в сторону Ионы и сжавшегося епископа. — Вот истинно рогатые, что смутили умы ваши! Вот те, кто жаждал крови вашей!

Я шагнул еще ближе, нависая над толпой.

— Примите же сами решение, люди! Верноподданные ли вы империи моей⁈ Верны ли вы мне, Помазаннику Божьему, спасенному самой Пресвятой Богородицей⁈ Мне, истинному православному, что хмельное пить бросил, что даже на ассамблеях своих больше над верой латинянской не насмехается, пусть и ложной⁈ Мне, которому Господь Бог открыл истину и даровал спасение для всей Руси⁈

Я выдержал театральную паузу, позволяя каждому слову впечататься в их мозги.

— Так покарайте тех, кто вас смутил! Кто вел вас на плаху! Кто жаждал, чтобы я самолично рубил вам головы топором за бунт ваш! Решайте сами, что с ними делать! — бросил я и замолчал.

Над площадью повисло тяжелое, вязкое молчание. Толпа еще не была готова перешагнуть черту. Ей нужен был детонатор.

Я едва заметно скосил