Я позволил им помариноваться в этой тишине. А затем ударил наотмашь, ломая вековые устои.

— Раскольников гонять мы более не будем, — мой голос прозвучал глухо, но в абсолютной тишине кабинета раскатился как гром. Иерархи вздрогнули. — В срубах не жечь, плетьми за двуперстие не бить. Священство ваше должно уметь убедить их вернуться в лоно истинной нашей православной церкви! Но убеждать — только словом Божьим, ласкою, просвещением! Помощью в делах их и даже деньгами, если потребуется!

Я прошелся вдоль стола, чеканя каждый шаг.

— Да, за упрямство свое они будут облагаться дополнительными податями. Двойным налогом, ссылаться дальше в России на Восток. Но! — я резко остановился. — Если кто из старообрядцев окажется для державы нашей особливо полезным, кто мануфактуры начнет ставить, фабрики открывать, хоть бы и целыми общинами, кто торговать станет справно, а особливо — кто на кораблях в дальние страны ходить будет… Тех людей я буду примечать рядом с собой и возвышать точно так же, как и любого иного подданного! Независимо от того, сколькими перстами он крестится!

— Негоже так, Государь… — вдруг раздался глухой, полный скрытого возмущения голос. — Лик Церкви нашей святой не можно уродовать соглашательством.

Я медленно повернул голову. Митрополит Казанский. Он стоял, сжимая посох побелевшими пальцами, и в глазах его плескался фанатичный протест.

Я шагнул к дубовому столу, уперся в столешницу обоими кулаками и, нависнув над ним, уставился ему прямо в зрачки. Глаза в глаза.

— А ты, владыка… тоже хочешь меня в чем-то обвинить? — тихо, с ледяной угрозой в каждом слоге, процедил я. — Так скажи это сейчас, прямо мне в лицо. Или закрой рот и никогда более со мной об этом не заговаривай.

Митрополит побледнел. Он судорожно оглянулся, попытался найти поддержку у своих коллег, но черная стена иерархов словно отшатнулась от него. Все промолчали, опустив глаза.

Дух бунта был сломлен, или почти. Не сказал еще своего слова лидер этого собрания епископов. Иерархи церкви окончательно осознали: сейчас их не просто принижают. Прямо в эту секунду наносится мощнейший, системный удар по самой организации Русской Православной Церкви. Она перестает быть государством в государстве.

— Занимайтесь душою, — я выпрямился, брезгливо отходя от стола. — А коли имеете что-то мирское… например, земли безграничные, то я не стану их забирать у вас нынче же. Но запомните: по окончании этого года я отправлю во все епархии своих людей. И они посмотрят: обрабатываются ли ваши земли? Какие ремесла развиты в ваших монастырях? И имеют ли они реальную, осязаемую пользу для нашего Отечества?

Я заговорил быстрее, увлекаясь видением будущего.

— Каждый монастырь будет поощрен, и даже из казны государевой поступят ему деньги, если там будет налажена мануфактура по производству тканей для армии или литью свечей! Я позже покажу вам чертежи… Что такое рамочный улей. Впрочем, для начала вам хватит и усовершенствованного обычного, чтобы не тратиться на сложные медогонки. И меда будет много на Руси! А если правильно, по науке будете с пчелами возиться, то и воска будет с избытком. А после — мы научимся делать свечи ладанные, с особыми запахами. И делать так, чтобы продавались они по всему православному миру! Чтобы в Константинополе, в храмах, которые еще остались у православных под турками, горели только наши, русские свечи! И никакие иные!

Я продолжал накидывать собравшимся задачи, перспективы, планы… и вдруг понял, что задыхаюсь.

Слова начали даваться с трудом. Грудь сдавило стальным обручем. День оказался слишком тяжелым, физически и эмоционально выматывающим. И пусть еще вчера я практически не ощущал никакого недомогания, радуясь ремиссии, сейчас организм мстил. Я отчетливо понял: выздороветь окончательно не получилось. Тело Петра по-прежнему было больным, изношенным сосудом. Я слаб. Чертовски слаб.

Перед глазами поплыли темные пятна. В висках застучал молот. Больше всего на свете мне сейчас хотелось одного: рухнуть прямо здесь, на наборный паркет собственного кабинета, распластаться на нем и забыться тяжелым, черным сном. В лучшем случае — просто сном, если только проклятая «падучая» не скрутит меня в судорогах прямо на глазах у этих стервятников в рясах.

Но никто из них этого не увидит.

Я вцепился непослушными пальцами в резную спинку кресла, до боли в суставах, удерживая спину неестественно прямой. Лицо превратилось в каменную маску. Ни единой эмоции. Ни единого вздоха слабости.

Я — Император. И я буду стоять, пока не сдохну.

По сути, я предлагал, а точнее — в ультимативной форме приказывал церковникам сделать из своих монастырей то, что в моем времени назвали бы торгово-производственными кластерами. И я в упор не видел ни единой причины, которая могла бы воспрепятствовать такому решению.

Монастыри — это колоссальный человеческий ресурс. Там сидят мужики, у которых, как правило, руки растут из нужного места. По большей части это люди либо уже грамотные, либо способные к обучению, привыкшие к дисциплине и послушанию. Так почему они должны только бить поклоны? Почему бы не поставить при одном монастыре крупный свечной завод? При другом — суконную мануфактуру? При третьем — кузни, делающие инструмент? Почему мы всё покупаем втридорога у голландцев да немцев? Почему у нас своего, отечественного, нету, когда рабочих рук — сотни тысяч⁈

— И еще раз повторю, дабы в умах ваших крепко осело, — я навис над столом. — Те земли монастырские, что не будут вами обработаны, где пашня останется не распахана, а лес не обихожен — те земли отойдут в казну. Ибо добрая русская земля простаивать втуне не должна!

Я набрал полную грудь воздуха, чтобы бросить следующую фразу, и вдруг почувствовал, как в горле зарождается спазм. Острый ком подкатил к трахее. Я чуть было не зашелся тяжелым, лающим кашлем, который выдал бы мою слабость с головой. Неимоверным напряжением воли, сжав зубы до скрежета, я подавил этот приступ. Никто из присутствующих не должен был заметить холодного пота, внезапно выступившего у меня между лопатками.

Я сглотнул горькую слюну и продолжил ровным, но звенящим от напряжения голосом:

— Вы кичитесь своим правом печалования. Правом заступаться за угнетенных пред государем. А на деле? В ваших же собственных монастырских вотчинах крестьяне живут хуже скота! А ведь каждая душа христианская для Бога едина. И пред Ним все равны — кроме Помазанника Его да вас, служителей Господних. Так отчего же вы не заботитесь о душах тех, кто на вас спины гнет? Отчего допускаете бесчинства в отношении людей православных со стороны помещиков алчных? Где ваше слово пастырское, когда мужика на конюшне насмерть запарывают⁈