И хотя основные, незыблемые догмы православия они сохранили в чистоте, их вера была другой.

Своего рода это была обновленная, модернизированная православная мысль. Интеллектуально гибкая. Но тут же добавить и русской исконности, исключительности в вере и выборе православия.

Именно на этой базе я и планировал взрастить новую, куда более толерантную русскую религиозную организацию. Церковь, которая перестанет быть источником средневекового фанатизма и станет государственным институтом единения.

Церковь, под сводами которой мирно уживутся и малороссы, и великороссы, и, что самое главное, те старообрядцы-раскольники, в которых еще осталась капля здравого смысла. Я хотел видеть картину, немыслимую для XVII века: в храм заходит раскольник, исповедуется в лоне официальной русской церкви, иерей благословляет его троеперстием, а мужик в ответ истово крестится двумя перстами. И никто никого за это не тащит на костер! Вот что такое сильное государство.

Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на напряженные, потные лица иерархов. Пора было заканчивать эту партию. Пора бросать на стол главный козырь.

Я смягчил тон. Убрал из голоса металл, добавив в него усталой государственной заботы.

— Будет вам злиться, отцы. О державе нашей пекусь. О душе каждого православного человека, от мужика до сенатора, у меня сердце болит. И негоже это, согласен я… Негоже, когда огромное стадо православное столько лет без пастуха ходит. Посему… — я выдержал театральную, звенящую паузу. — Будет вам Патриарх.

Я увидел, как у них расширились зрачки. Но прежде чем они успели радостно перекреститься, я вбил гвоздь:

— Но Патриарх этот каждое свое решение будет согласовывать в Святейшем Синоде, если решение то касаемо мирского государственной жизни. И управлять церковью на свой лад, если соблюдаться будут законы мною уже принятые. Синод никуда не денется и останется высшим государственным органом надзора над церковью.

Эффект от моих слов был сродни взрыву ядерной бомбы. Или нет, для них, людей восемнадцатого века, это было чем-то иным. В моей терминологии это больше походило на удар электромагнитного импульса. Оружие, которое не разрывает тело на куски, но напрочь сжигает все микросхемы, отключает мозги, заставляет операционную систему судорожно перезагружаться и повергает человека в абсолютную пространственную и смысловую дезориентацию.

Возвращение Патриаршества, отмененного Петром⁈ Возвращение духовного владыки, но… в кандалах государственного Синода⁈ Их картины мира с треском ломались прямо сейчас.

— Так… Патриарха-то… назначать будешь ты, Государь? — нарушил звенящую тишину голос Владыки Новгородского и любителя ассамблей.

Куда делась его недавняя спесь! В его тоне больше не было ни вызова, ни готовности взойти на Голгофу. Голос стал подозрительно спокойным, рассудительным, и мне даже отчетливо показалось — заискивающим. В глазах старого амбициозного иерарха мелькнула безумная, шальная надежда. Господи, неужели он, глядя на меня, действительно подумал, что ему суждено примерить патриарший куколь спустя столько десятилетий после смерти последнего Предстоятеля⁈

Я безжалостно раздавил эту надежду сапогом реальности.

— Первого — поставлю я. И утвержу его единолично тоже я, — жестко отрезал я. — Но вы все, соборно, с этим решением согласитесь. А вот последующих будете выбирать уже вы. Но запомните: Государь Российский оставит за собой право либо принять вашего кандидата, либо отклонить его и попросить вас избрать другого.

Это была уступка. Поистине великая уступка с моей стороны, возвращающая им хотя бы иллюзию соборности.

Я видел, как иерархи засомневались, как забегали их взгляды. На одной чаше весов лежал животный страх. Страх за собственную жизнь после кровавых событий на площади. Страх за свою мошну, за необъятные монастырские земли в их епархиях, которые я пригрозил изъять в казну.

На них давило понимание того, что Церковь сама себя страшно опорочила в лице епископа Ростовского, откровенно призывавшего чернь убить помазанника Божьего. Но на другой чаше лежал невероятный дар — Патриаршество. Возвращение статуса. Легализация.

Митрополит Московский сглотнул, словно у него пересохло в горле. Его плечи поникли. Он понял, чья кандидатура у меня на уме.

— Феофана поставишь?

— Да, — спокойно и почти безэмоционально произнес я.

Я подошел к дверям кабинета, взялся за тяжелую ручку и обернулся.

— И на этом я ухожу. Но предупреждаю: никто из вас не выйдет из этого кабинета, пока не будут подписаны все документы и грамоты, что лежат сейчас перед вами на столе. Вы все собственноручно распишетесь в том, что добровольно и с радостью принимаете мою волю.

Я окинул их холодным, пронизывающим взглядом. — Я пошел к вам на уступки, отцы. Великие уступки. Но теперь я требую уступок и от вас. Работайте на государство. Иначе… завтра к полудню вся церковная власть в империи сменится до последнего архимандрита.

Я вышел, плотно притворив за собой дверь, оставив их наедине с бумагами, чернильницами и неотвратимостью новой эпохи.

Сказав это, я бросил короткий, но выразительный взгляд на Василия Суворова. Едва заметно кивнул ему — знак того, чтобы он действовал жестко, без сантиментов, в точности так, как ему было приказано, и проследил за исполнением моей воли. Следом перевел тяжелый взгляд на Бестужева: этот прожженный царедворец должен был лично, с лупой в руках, проконтролировать каждую бумагу и убедиться, под всеми ли документами стоят подписи наших святых отцов.

Оставив их выполнять эту добивающую работу, я развернулся и медленным, стариковским шагом отправился к себе в спальню.

Едва тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной, отсекая гул дворца, железный корсет воли, державший меня последние часы, треснул. Навалилась дикая усталость.

Господи, как же мне сейчас, на самом деле, не хватало Маши… До одури, до ноющей физической боли. Как же отчаянно я хотел просто подойти к ней, положить свою раскалывающуюся от интриг голову ей на плечо, зарыться лицом в теплоту ее волос, вдохнуть родной запах и хотя бы на краткий миг забыть обо всех этих тревогах, бунтах, заговорах и нерешенных государственных проблемах. Просто побыть не железным Императором, ломающим хребты эпохам, а обычным, смертельно уставшим человеком.

Но Маши здесь не было. Была лишь холодная, давящая роскошь императорской опочивальни.

Я тяжело опустился на край постели и стянул шейный платок, давая себе возможность нормально дышать.

— Корней! — хрипло позвал я. В дверях тут же бесшумно выросла могучая фигура моего бессменного охранника. — А позови-ка ты ко мне внука моего… цесаревича Петра Алексеевича. Поговорю с внуком.

Глава 9

Петербург.

13 марта 1725 года.

Охранник коротко поклонился и исчез. А я откинулся на подушки. Наверное, пора. Пора прекращать играть в детские игры и начинать относиться к наследнику российского престола как к человеку взрослому. По крайней мере, больше нельзя держать его в неведении, кормить сказками и прятать