Всё же не зря меня терзали подозрения, что травил меня именно мой, казалось бы, лучший друг на пару с моей, казалось бы, любящей женой. Впрочем, если Меншиков и повисел немного на дыбе, где его с пристрастием поспрашивали, то по-настоящему серьезных пыток он так и не вкусил. А Екатерина и вовсе живёт сейчас как в золотой клетке. Заедает свой животный страх и стрессы неимоверным количеством сахара — кажется, сейчас это её главная статья расходов.

— Петя, — обратился я к Мошкову.

Но откликнулся внук. Мальчишка уже было задремал, но, услышав своё имя, встрепенулся и уставился на меня мутными глазами человека, которого поднять — подняли, а разбудить забыли.

Я чуть усмехнулся и уточнил, глядя на слугу:

— Петя, дежурная тройка писарей на месте?

— Так точно, ваше величество. Причём с их головой… со… — Мошков на секунду замялся, подбирая слово. — Со Скорняком.

Я едва удержал смешок. Заминка моего камердинера была вполне понятна. Концентрация Петь на один квадратный метр Зимнего дворца превышала все мыслимые пределы: я сам, наследник престола, мой личный камердинер, да ещё и голова писарей — все поголовно Петры.

— Давай его сюда! — властно потребовал я.

Вошедший в спальню молодой Василий Суворов не произнёс ни звука. Цепко осмотрелся, почтительно дождался, пока камердинер выйдет, и плотно прикрыл за ним тяжелую дверь, сам отступая спиной в полумрак комнаты, готовясь стенографировать каждое слово.

Вскоре я уже диктовал — или, скорее, в лицах рассказывал своему внуку — сказку, то и дело прерываясь, мучительно вспоминая, как там оно было в оригинале у Пушкина. Всю сказку я, конечно, так и не осилил. Сдался минут через двадцать после того, как наследник престола уже вовсю засопел. Да и сам я отчаянно клевал носом в подушку: сознание путалось, я начал заговариваться, лепить откровенную отсебятину мимо рифмы.

А порой сквозь вязь волшебной истории проскакивал отборный мат. Пётр Алексеевич, тот, который Великий, был ещё тем виртуозным матерщинником. Стоило мне — нынешнему хозяину этого могучего тела — дать хоть малейшую слабину и потерять контроль, начинать придремывать, как мышечная память брала своё, и из горла тут же начинали сыпаться тяжелые бранные слова.

— Все, Петя, хватит. Завтра до полудня отсыпайся. Пусть иной придет в мастерскую к девяти часам. Я там буду, — сказал я, зевая.

Нет… как бы не был я возбужден сегодняшними событиями, нужно спать. Завтра может и не такой эмоционально напряженный день, хотя отголоски событий должны сказаться, но физически поработать мне придется изрядно. Спать… Что бы иметь силы пробуждать мощь России.

Глава 10

Константинополь. Дворец Топканы.

13 марта 1725 года.

Воды Босфора в то утро словно кипели. Необычно свирепые для почти сомкнутого, защищенного пространства пролива, исполинские волны с глухим, рокочущим гулом обрушивались на каменные пирсы. Они разбивались в седую пыль, словно пытаясь сокрушить саму твердь, но к внутренним портовым строениям Константинополя докатывались лишь обессиленные, усталые валы. Их мерный плеск уже не мог потревожить вековой, монументальный покой столицы величайшей Империи.

Здесь, в просторных, подавляющих своим великолепием покоях дворца Топкапы, царила иная буря — безмолвная, но куда более разрушительная. Два повелителя, где один явно старший, или даже в большей степени повелитель. Второй же гордый, но… былая слава его государства осталась в прошлом. А когда рядом растет и зреет сильная Россия, то не до гордыни, приходится по первому зову ехать к «старшему».

Крымский хан Менгли Герай сидел на расшитых золотом подушках, наваленных на прекрасном, с высоким ворсом, персидском ковре. Он невольно щурился от яркого света, который резал глаза и не позволял думать ни о чем другом, как только о дискомфорте. Он чувствовал, как по скулам катятся капли пота. Но не мог смахнуть влагу.

Огромное стрельчатое окно, распахнутое навстречу слепящему дневному светилу, находилось точно за спиной Султана. Это была не случайность, а тонкая, изощренная пытка, придуманная Великим визирем. Гениальная в своей унизительной простоте мизансцена.

Султан, Падишах, Повелитель трех континентов, чья империя уступала числом подданных лишь далеким, мифическим царствам Востока, восседал в тени. Для гостя он превратился в темный, непроницаемый монолит, окруженный режущим глаза ореолом. Визирь выстроил этот прием так, чтобы физически воплотить метафору: Султан — это само Солнце. И любой вассал, посмевший приблизиться к его трону, обречен слепнуть, жмуриться и покорно купаться в испепеляющих лучах славы своего сюзерена, не имея возможности даже рассмотреть выражение его лица.

Менгли терпел. Гордость степного воина рвалась наружу, но разум диктовал абсолютную покорность. У него не было выбора, его власть была слаба, нужно было разобраться с внутренними врагами. Ханство расколото, и признание, поддержка султана способна склонить окончательно чашу весов в сторону Менгли.

Он осторожно поднес к губам изящную фарфоровую чашечку, чувствуя густой, пряный аромат.

— В Бахчисарае я буду откровенно тосковать по этому великолепному кофе, — произнес Менгли, тщательно контролируя тембр голоса. Бархатный тон должен был скрыть звенящее напряжение. — Вкушать столь совершенный напиток я могу лишь в твоем присутствии, о Великий.

Силуэт Падишаха в центре солнечного гало чуть шевельнулся. Золотые нити на его халате вспыхнули.

— Думаю, что по возвращении в Крым у тебя не останется времени на то, чтобы неспешно и по достоинству оценивать вкус кофе, — голос Султана звучал сухо, тяжело, обволакивая каждый угол огромного зала. — Тебе нужно готовиться к великим свершениям. Времени на праздность не будет.

Менгли едва заметно сжал челюсти.

— А прежде всего — мне нужно подавить внутреннюю смуту, — он поставил чашечку на инкрустированный перламутром столик, не отрывая слезящихся глаз от фигуры правителя. — Моя оппозиция скалит зубы. Они смотрят в твою сторону, Великий. Они ждут лишь твоего слова.

— Мое слово будет увезено тобой, — слова Султана упали, как камни на мраморный пол. — Но только в том случае, если ты сделаешь абсолютно всё, что я от тебя потребую.

Воздух в покоях стал вязким. Менгли Герай прибыл в Константинополь всего несколько дней назад. И то, что аудиенция состоялась так быстро, нарушало все мыслимые и немыслимые протоколы Дивана. По негласному, веками выверенному правилу, Султан должен был «мариновать» молодого вассала в приемных как минимум несколько недель. Заставить его томиться, истекать потом в ожидании, тратить золото на взятки евнухам — всё для того, чтобы прощупать намерения гостя, сломать его волю. Тем более когда речь шла о правителе, занявшем трон Бахчисарая менее полугода назад.

Но его приняли почти мгновенно. И Менгли понимал: это не знак особой милости. Это знак катастрофы.

Ситуация на полуострове балансировала на краю пропасти. Крымское ханство трещало