Ему было критически необходимо, чтобы Вена — надменная Австрия — увидела Россию слабой и истекающей кровью. Сейчас, когда русские чудесным образом вышли победителями из изнурительной войны со шведами, сокрушив непобедимую армию Карла, авторитет Петербурга в Европе взлетел до небес. Габсбурги, напуганные растущей мощью османов после Белграда, неминуемо начнут искать военного союза с русскими.

Да, императоры Священной Римской империи попытаются навязать свои условия, попытаются сделать русских ведомыми, использовать их как пушечное мясо. Но если Австрия продолжит считать Россию несокрушимым колоссом, точки соприкосновения между двумя империями найдутся. И тогда на северных границах Османской империи возникнет смертоносный, непробиваемый альянс.

Если же крымская конница обратит юг России в пепел, растоптав гордость царя и показав уязвимость его границ, Габсбурги брезгливо отвернутся от слабого союзника. Они не станут марать руки о тех, кто не способен защитить даже собственный дом.

Именно поэтому слова Менгли Герая сейчас звучали для Султана слаще любых похвал. Пламя большой войны должно было разгореться чужими руками.

Султан задумчиво перебирал четки из черного агата. Щелчок. Еще щелчок. Этот звук отмерял секунды, за которые в его голове выстраивалась сложнейшая шахматная партия масштабом в половину мира.

Союз двух заклятых врагов — Австрии и России — стал бы для Османской империи смертельным приговором. Блистательная Порта сейчас не могла позволить себе роскошь большой войны. Империя находилась в самой уязвимой стадии — стадии сбрасывания старой кожи. Султан с огромным трудом, преодолевая глухое, ядовитое сопротивление консервативного духовенства и янычарской верхушки, запустил маховик глубоких преобразований.

Только-только в Константинополе застучали первые, официально разрешенные печатные станки, пахнущие свежей краской и свинцом — предвестники просвещения. Только-только в глубокой тайне началось изучение французских трактатов по устройству армии и были посланы люди в Париж, чтобы тщательно изучить Францию и то, что можно будет взять от нее для Османской империи.

А в арсеналы, пока еще скрытно, поступали образцы новых, дальнобойных мушкетов и чертежи облегченных полевых пушек, закупленных в Европе. Чтобы перековать неповоротливую, архаичную османскую армию в современную машину смерти, Султану как воздух были нужны пять лет. Пять лет абсолютной, гробовой тишины на границах. И лишь потом он сам будет готов диктовать миру свои условия языком пушек.

— Нам жизненно необходимо показать Европе, что русские колоссы — глиняные, — Султан заговорил вслух, его голос обрел задумчивую, гипнотическую плавность. — Показать, что они не способны тягаться не то что с моей Империей, но даже с твоей страной, Менгли. С твоей легкой конницей.

Падишах поднялся с дивана и сделал несколько медленных шагов по ковру, заложив руки за спину.

— Признаюсь, у Дивана был иной расчет. Мои визири ждали, что после тяжелой болезни Петр испустит дух. Мы готовились к долгой, кровавой смуте в России, к эпохе, когда их вельможи будут рвать друг другу глотки за пустой трон, как бешеные псы. Но, хвала Всевышнему, пути его неисповедимы. Этот нечестивец Петр выжил и, судя по всему, еще долго будет терзать свой народ. А значит, мы должны сорвать с него венец победителя шведов. Нужно показать всем монархам Европы его истинное, изможденное лицо. Показать, что он слаб.

Крымский хан почтительно склонил голову, соглашаясь с каждым словом сюзерена. Однако за этой маской покорности в голове Менгли билась совершенно иная мысль.

Ему было плевать на хитросплетения европейской политики, на Габсбургов и печатные станки Султана. Для Менгли этот поход был вопросом физического выживания. После грядущей, неизбежной резни, которую он собирался устроить оппозиционным беям в Крыму, ему будет необходимо бросить обозленному народу кусок жирного мяса.

Молодой хан прекрасно понимал психологию своих подданных: ничто так не сплачивает раздираемую противоречиями орду, как образ внешнего врага и пьянящий запах чужой крови. Крымские татары тосковали по былым, славным временам великих набегов, когда золото Московии текло в Бахчисарай рекой.

Менгли рисовал в воображении грандиозную картину: тысячи всадников, закрывающих горизонт. Пыль до небес. Зарево пожаров над русскими степями. Неудержимая лавина, которая сметет пограничные заставы. Это должен быть не просто набег — это должна быть демонстрация абсолютной, первобытной мощи. И добыча должна быть такой колоссальной, чтобы скрипели телеги, чтобы невольничьи рынки Кафы захлебнулись от живого товара. Увидев горы серебра и толпы пленников, ни один мурза больше не посмеет усомниться в праве Менгли на престол. Триумфатору прощают всё.

— Это великое благословение небес, что наши мысли текут в одном русле, о Повелитель, — голос хана стал жестче, обретая деловую хватку.

— Значит, мы можем перейти к деталям, — Султан остановился напротив Менгли, глядя на него сверху вниз.

— Да, — Менгли поднял глаза. Настал момент истины. — Но чтобы этот удар был сокрушительным, одной лишь конницы мало. Чем ты сможешь поддержать мою саблю ты, Падишах? Дашь ли ты мне артиллерию? Пошлешь ли своих янычар? Мне нужны стрелки из огненного оружия. Ты ведь знаешь, у меня их почти нет, а бросать легкую кавалерию на русские подлые и трусливые земляные укрепления — значит умыться кровью без толку.

Губы Султана тронула холодная, снисходительная усмешка. В этот момент Падишах поймал себя на мысли, до чего же легко читается этот молодой вассал. Менгли был для него как страница из тех самых первых книг, что начали печатать в константинопольских типографиях — с крупным, кричащим, разборчивым шрифтом, без скрытых смыслов и полутонов. Страх за свою власть и алчность светились в глазах хана ярче, чем солнце над Босфором.

Султан выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над человеком, сидящим перед ним. Он взвешивал на невидимых весах риск спровоцировать полномасштабную войну и необходимость унизить Петра.

— Официально, — Султан выделил это слово, чеканя слоги, — Османская империя не сделает ни единого выстрела. Тень моего бунчука не должна упасть на этот поход. В случае протестов русских послов, я отвечу, что не властен над дикими обычаями степняков.

Менгли напрягся, готовясь к отказу, но Султан поднял руку с зажатыми в ней четками.

— Однако… несколько полков отборных стрелков, переодетых в платье твоих нукеров, пойдут с тобой. Я также дам тебе легкую полевую артиллерию и мастеров-пушкарей. Ровно столько, чтобы ты мог разнести в щепки их деревянные остроги и деревянно-земляные укрепления пограничной черты. Но не вздумай ввязываться в правильную осаду больших каменных крепостей, Менгли. Твоя задача — посеять хаос, сжечь землю и уйти с добычей, оставив русских в ужасе от их собственной беззащитности. Ну а на Перекопе, если русские пойдут за тобой, уже и мои янычары их бить станут.

Султан отвернулся к окну, за которым над Босфором собирались тяжелые, свинцовые тучи. Сведения из Петербурга, перехваченные