суть происходящего в бесконечных государственных недомолвках. Империи не нужен слепой котенок на троне, которого потом сожрут царедворцы.

А что, если уже завтра меня не станет? Как сможет править этот мальчишка? Понятное дело, что те новые элиты, которые я начал формировать, что они сожрут парня. И не потому, что они плохие, злые… Тот же Миних, или Дивиер — исполнительные, Матюшкин так и вовсе пугает своим фанатизмом. Но без меня все они в миг превратятся в шакалов и волков, грызущихся за власть и кому быть регентом при Петре Алексеевиче Младшем. Это закон мироздания, изменить который нет никаких возможностей.

Ну кроме только той, где внук мой окажется не робкого десятка и столь грамотный, что сможет лавировать во время шторма и не потопить огромный линейный корабль, которым по сути, ну и по праву рождения, Петруша является. Вот и нужно учить, но не только наукам, но и реальной политикой, чтобы знал, какой инструментарий можно применять.

Да и, признаться честно, я просто хочу проверить его. Хочу воочию посмотреть, насколько его молодой ум способен переварить и принять мою политику. Насколько он будет видеть мои жесткие, порой жестокие доводы важными и исторически определяющими. Не возникнет ли у Петра отторжения ко всем тем безжалостным делам, которые я творю ради блага России? Мне нужно было прощупать его нутро.

— Вот так, внук. И что бы ты сделал на моем месте? — спросил я некоторое время спустя, закончив свой рассказ о битве с церковными иерархами.

К этому моменту я уже откровенно, без стеснения лежал в кровати, укрывшись плотным одеялом, давая отдых измученному телу. А Петр Алексеевич сидел — или, если быть точным, почти полулежал с подростковой небрежностью — в огромном мягком кресле рядом с моей постелью. Между нами, на небольшом резном столике, стояла массивная серебряная ваза с конфетами.

Наследник российского престола, пока еще только худоватый, нескладный подросток, слушал меня. Слава Богу, в его взгляде больше не было той затравленности, тех волчьих, боязливых глаз, с которыми он смотрел на меня в нашу первую встречу. Он оттаивал, начинал верить мне. Но сейчас этот будущий правитель полумира откровенно больше смотрел на вазу с конфетами, чем вникал в мои рассуждения о макроэкономике и укрощении Синода.

Я усмехнулся про себя. Конфетами в это время называлось совсем не то, к чему я привык в своей прошлой жизни. Здесь под этим словом подразумевались крошечные засахаренные пирожные, фрукты в меду или марципаны — небольшие сладкие комочки, которые даже откусывать не надо было: берешь двумя пальцами и отправляешь прямиком в рот.

И, между прочим, конкретно шоколадных конфет в этом времени попросту не существовало в природе. Да и сам шоколад, если и употреблялся при дворах монархов, то исключительно в жидком виде — как горячий, горький, пряный напиток, в который реже или чаще добавляли немного драгоценного тростникового сахара.

Я бы не сказал, что на данный момент этот напиток считается здесь величайшим лакомством, способным свести с ума гурманов. Хотя, насколько я помню историю своего мира, уже в самое ближайшее время в просвещенной Европе начнется настоящая гастрономическая истерия. И мания эта ударит поначалу даже не по шоколаду как таковому, а именно по какао-напитку, который станет непременным атрибутом каждого уважающего себя аристократического салона.

Но я не привык отступать даже в таких мелочах. Раз уж я меняю историю целой империи, почему бы не изменить историю кулинарии? Не так давно я собрал команду лучших поваров… Это был своего рода «конфискат». У того же Меншикова в домах были и французские повора и голландские. Так что теперь пусть вместе трудятся на благо России, а не только на увеличение живота моего бывшего друга.

Прибавил к этой поварской братии смышленого механика из мастерской гениального Андрея Нартова и озадачил их этой проблемой. Пусть думают. Пусть ищут любую возможность улучшить процесс обработки этих заморских плодов. В частности, я дал им четкое техническое указание: придумать винтовой пресс, чтобы начать давить из какао-бобов масло.

Какао-масло — это первый, самый главный и технологически сложный шаг. Если мы научимся его добывать и смешивать с тертым какао и сахаром, то в конечном итоге, пусть через год или два, но я смогу вкусить настоящего, твердого плиточного шоколада. Я смогу съесть ту самую, привычную шоколадную конфету, которая тает во рту, а не подается в виде горького жидкого соуса в фарфоровой чашке. В прошлой жизни я ел сладости крайне редко, но здесь, в этом жестоком восемнадцатом веке, эта несчастная гипотетическая конфета стала для меня своеобразным символом утраченного домашнего уюта.

Я посмотрел на внука, который гипнотизировал серебряную вазу, но не решался потянуться за лакомством без моего позволения.

— Бери, ешь, — тепло улыбнулся я, пододвигая вазу ближе к нему. — А завтра вместе будем отмаливать этот грех чревоугодия. Но никогда… слышишь? Никогда не сумневайся в вере. Она оплот твоей власти. Даже не Церковь, хотя она повинна быть поставлена на службу государеву, но вера. Если император не верит в Бога, то какой же он тогда помазанник Божий?

Кивнув мне, как будто понял, мальчишка просиял и осторожно взял засахаренный марципан. Я только усмехнулся и умилился им. Есть… вот черт побери, есть в жизни и любовь и много чего иного иррационального. Иначе как можно объяснить то щенячье чувство радости только от нелепых телодвижений внука, от того, как он быстро выпачкал рот? Как?

Никак. И не стоит человеку вникать в те материи, которые не поддаются разуму, в духовную сферу. Пусть бы для начала мы познали природу вещей и физику. Еще такой огромный пусть впереди в этом направлении. А душа — это к церкви.

Наверное, это было правильно, что мы согрешили. Такой вот маленький грех в угоду большим отношениям. Пускай у нас с внуком будут маленькие, общие сладкие тайны. Пускай каждая встреча со мной — грозным императором, перед которым дрожат сенаторы и архиереи — ассоциируется в его голове с чем-то приятным, безопасным и, может даже, вкусным.

Конечно, с педагогической точки зрения не совсем хорошо подкупать мальчишку сладостями. Но, как говорится, в деле становления будущего русского монарха, от которого будут зависеть миллионы жизней, все средства хороши. Доверие нужно формировать любым путем.

Петр Алексеевич закинул лакомство в рот, прожевал, и вдруг, совершенно по-детски, явно не соблюдая никакого дворцового этикета, посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

— А если бы они воспротивились?.. То что бы ты с ними сделал, дедушка? Поубивал бы всех, кто попа