Он имел в виду церковников. Тех самых седобородых старцев в расшитых золотом рясах, которых я только что сломал через колено.

Я замолчал. Улыбка медленно сошла с моего лица. Я смотрел в его глаза — уже не запуганные, но еще по-мальчишески наивные — и взвешивал, какую долю правды он готов вынести. Но ситуация такова, что не могу щадить дите. Хочу, и даже пробую это делать, но не могу закрыть его в кокон, чтобы зла не видел, особенно сомнительного добра, которое для многих и есть — исключительное, абсолютное, зло.

— То, что я тебе сейчас скажу, очень жестоко, внук, — произнес я тихо, но так веско, что мальчик перестал жевать. — Но политика — она вообще всегда жестока. И мы с тобой, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — заложники. Наверное, самые главные заложники во всей этой необъятной империи. Мы прикованы к этому трону. Мы никогда не имеем права расслабляться. Мы не должны уподобляться сибаритам — это, Петр, такие пустые люди, которые свою жизнь прожигают исключительно в пьянках, веселье и праздности. Мы с тобой должны работать. Работать как каторжные.

Я откинулся на подушки, не сводя с него тяжелого взгляда. Я говорил тяжелые слова, грузные, а самому неистово хотелось обнять мальчишку, к которому испытывал необычную иррациональную тягу. Обнять и закрыть собой огораживая от несправедливого мира. Но, нет. На кону Великая держава, миллионы людей и они стоят того, чтобы я сдерживался, не раскисал и не экстраполировал свои отцовские и дедовские чувства на мальчика. Он — будущий император Всероссийский.

— Ну а чтобы выполнять эту работу, чтобы удержать державу от распада… порой нужны не только белые перчатки, но и кровавые. Если бы иерархи не согласились и подняли бунт — они бы умерли, — Петр Алексеевич вздрогнул и широко распахнул глаза, но я продолжал: — я верую в Господа, я понимаю, что церковь — важная. Но я — государь. Если церковь не помогает строить мне империю, то я заставлю. Противиться станут? Проломлю их.

Я ударил кулаком по матрасу из конского волоса и перин, кулак утонул в постели.

— Умерли бы, — безжалостно подтвердил я. — Но умерли бы так, чтобы никто в целом свете не узнал, что я имею хоть малейшую причастность к этому делу. Их бы растерзала «случайная» толпа разгневанных фанатиков, или они отравились бы несвежей рыбой в трапезной… А «виновная» толпа, разумеется, была бы мною сурово наказана. И в итоге церковники не смогли бы ни в чем меня обвинить, а бунт остался бы без вождей. Понимаешь?

Я говорил предельно честно. И при этом внимательно, как хирург, следил за реакцией своего юного преемника. Запишет ли он меня в чудовища? Испугается ли бремени власти? Обязательно, просто жизненно необходимо будет после этого разговора плотно пообщаться с его наставником, светлейшим умом Антиохом Дмитриевичем Кантемиром. Нужно, чтобы все эти тяжелые политические нарративы, которые я сейчас вливаю в голову юного цесаревича, были им потом аккуратно, философски проработаны. Чтобы мальчик в итоге не сомневался ни в моих поступках, ни в той катастрофе, которая неминуемо бы случилась со страной, если бы я поступил иначе, проявив слабость.

Я увидел, как Петр Алексеевич напряженно сглотнул, переваривая услышанное. Детство для него заканчивалось.

— Ну всё, — я вдруг хлопнул ладонью по одеялу, резко меняя атмосферу. — Пожалуй, на сегодня с тебя хватит государственных дел, интриг и крови. Давай-ка я лучше расскажу тебе сказку.

Я и сам вдруг смертельно утомился. Устал находить правильные слова, устал фильтровать смыслы, устал выбирать формулировки, которые были бы одновременно и полезны для будущего императора, и приемлемы для психики ребенка.

Я дотянулся до серебряного колокольчика на прикроватном столике и негромко зазвонил. Тут же появившемуся слуге я приказал, чтобы Петру Алексеевичу временно постелили здесь, в моей спальне, на небольшом мягком диване, скорее похожем на широкую кушетку, стоящем в дальнем углу у изразцовой печи.

Мальчишка с радостью сбросил камзол и юркнул под теплое одеяло. Когда слуги вышли, оставив лишь пару горящих свечей, отбрасывающих уютные тени на гобелены, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием дров.

Я прикрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания, выуживая из глубины памяти ритмичные строки.

— Три девицы под окном… пряли поздно вечерком, — негромко, размеренно начал я, и голос мой зазвучал мягко, убаюкивающе. — «Кабы я была царица, — говорит одна девица…»

А что? В детстве моя бабушка так упорно и методично тренировала мою память, что уже к семи годам я мог по праву считаться дипломированным специалистом по поэзии Александра Сергеевича Пушкина. Я помнил наизусть не только «Сказку о царе Салтане», но и почти все остальные его сказки от первого до последнего слова.

И сейчас было что-то невероятно сюрреалистичное и до слез пронзительное в том, как здесь, в восемнадцатом веке, под сводами императорского дворца, будущий самодержец всероссийский засыпает под гениальные строки поэта, который еще даже не родился на свет.

А что, если мне записать то, что я знал наизусть, сказки, стихи кое-какие, что на пользу Отечеству пойдут и развитию русской культуры? Плагиат? Нет. Люди-то эти не родились. Тут все сложно с восприятием, что и как считать. Ни один юрист не даст правовую оценку такой истории.

А почему бы, собственно, и нет? Да, особого литературного таланта у меня отродясь не водилось — разум давно привык к сухим канцелярским формулировкам. Но читал-то я всегда много, запоем. Что мешает мне набросать синопсис какой-нибудь культовой книги, способной взбудоражить умы уже в эту эпоху, и отдать толковому писаке? С меня — лихо закрученный сюжет и голая эмоция, с него — красивое описание и слог.

Ну, а пока…

— Петруша, ты же не будешь против, если я позову своих писарей? Пускай слово в слово записывают ту сказку, что я тебе сейчас расскажу, — мягко спросил я, глядя на мальчика.

Внук явно не был против, но посмотрел на меня с настороженным недоумением, словно выискивая подвох. В его картине мира это ломало шаблоны: с какой стати сильные мира сего вдруг спрашивают у него разрешения? Что-то здесь было не так.

Я потянулся к небольшому медному колокольчику, лежавшему на специально прибитой рядом полке, и коротко звякнул.

Дверь отворилась почти бесшумно.

— Чего изволите, ваше величество? — в покои тут же скользнули двое: начальник смены караула и личный, с недавних пор возвращенный во дворец, слуга.

Вопрос задал Пётр Иванович Мошков. Мой верный камердинер. Тот самый, которого Алексашка Меншиков предусмотрительно убрал от меня подальше незадолго до моей предполагаемой смерти.