сделайте форму для литья в точности так, как он предлагает. С пустотой в донце! И если всё сладится… Если пуля полетит как надо, так я и ему сто рублей пожалую, и тебе пять сотен отсыплю! Да перед всем двором похвалю обоих: тебя — как мудрого наставника, его — как сметливого ученика.

Я обвел тяжелым взглядом притихший цех.

— Но — учи его! Он единственный из вас всех сейчас подсказал путную мысль. И чутьё моё подсказывает, что абсолютно правильной дорогой он идёт.

Я отошёл в сторонку, присел на какой-то пустой деревянный ящик и попытался отключиться от внешних раздражителей цеха. В голове снова и снова звучали слова Ломоносова, сказанные так буднично, словно это не технический прорыв, а азбучная истина.

— Нет, ну он гений, — пробормотал я себе под нос, мысленно прокручивая идею с расширяющейся юбкой и полым донцем свинцовой пули. — А ведь всё так просто! И это должно сработать. Проще некуда! И почему никто раньше до этого не догадался?

Мысль заработала с лихорадочной скоростью.

— Пуля должна быть удлинённой! Раза в три длиннее, чем нынешняя круглая! — крикнул я мастеровым, не вставая со своего ящика. — Вот такая, конусная, как мы уже пытались отлить, только внутри — полая!

А ведь получится. Как пить дать, мы на верном пути. И теперь нужно прямо сейчас, не дожидаясь окончания всех испытаний и точной подгонки этой новой пули, закладывать производство нарезных стволов.

Как можно больше стволов! Если штуцер начнет заряжаться с той же частотой, что и гладкоствольная фузея… Если для этого больше не понадобятся киянки, трёхэтажный мат и удары прикладом о землю, чтобы пропихнуть свинец поглубже… Если конусная форма за счет аэродинамики пробьет сопротивление воздуха, и пуля полетит вдвое дальше… Да это же будет просто революция на поле боя! Настоящая мясорубка для тех, кто останется со старыми ружьями.

А вообще… стыдно. Стыдно мне, человеку из будущего, который в прошлой жизни повидал немало современного оружия, который стрелял и убивал. Я-то прекрасно знаю устройство унитарного патрона с металлической гильзой — в моем времени его схему знает даже школьник, ни разу не державший в руках автомат.

А вот конструкцию этой промежуточной, гениальной в своей простоте пули — забыл напрочь. Но для унитарного патрона время здесь категорически не созрело: нет ни химии для капсюлей, ни станков для точной штамповки гильз. Эволюцию нужно проходить постепенно. Дать армии сейчас хотя бы этот малый козырь, нарастить производственные мощности, а уж потом замахиваться на большее.

Если у нас не будет крепкой базы, достаточного числа заводов, способных на равных тягаться с промышленностью Англии или Франции, то любые чертежи из будущего останутся лишь бумагой. Даже когда «изобретем» унитарный патрон, все равно, не стану его внедрять, если не увижу, что мы способны делать больше и лучше любых конкурентов на мировой арене. Нет? Пусть лежит новинка до поры.

Но конусную пулю я внедрю во что бы то ни стало. К ней большой производственной базы не нужно. Все равно запланировал, чтобы в полку была мастерская. Создадим походные верстаки, пусть подгоняют пули новые. Огромное преимущество перед врагом получим, местами, так и определяющее.

Да и артиллерию пора потихоньку модернизировать. Там я хотя бы помню, в какую сторону копать. Гулял я как-то в прошлой жизни по питерскому Музею артиллерии. Слушал экскурсовода про знаменитые «шуваловские единороги» — гаубицы с овальным каналом ствола для лучшего разлета картечи. Не вижу ничего архисложного в том, чтобы повторить их конструкцию уже сейчас. Но пока приходится решать задачи по одной: к сожалению, у меня тут нет целой сети научно-исследовательских институтов или сталинских «шарашек», которые могли бы параллельно заниматься всем и сразу.

Честно говоря, я долго сомневался: а стоит ли вообще начинать жесткое прогрессорство именно в сфере убийства? Гонка вооружений — штука подлая. Стоит тебе придумать большую пушку, как сосед посмотрит на неё и тут же отольет ещё большую. И этот вечный процесс, когда суровые взрослые дяди азартно меряются калибрами (и не удивлюсь, если некоторые любители гигантских пушек просто таким образом сублимируют свои комплексы), гонку эту уже не остановить никогда.

Оружие неизбежно будет становиться всё круче, всё смертоноснее, всё скорострельнее… И этот маховик запускаю сейчас я.

В этой гонке вооружений даже не так важно, кто именно первым изобретёт новшество. Куда важнее — кто сможет производить его в промышленных масштабах. И не менее важно, чтобы те, кто получит это оружие, точно знали, как его применять.

С тактикой-то у меня проблем нет. Использование стрелкового рассыпного строя для меня куда понятнее и логичнее самоубийственной линейной тактики, когда солдаты прут друг на друга плотными рядами под барабанный бой. В этом я бы опередил военную мысль всего мира. Ну если оружие соответствующее будет. Пока же, конечно, линия более чем оправдана.

А вот с производством… тут я сильно сомневаюсь. Мы могли бы выиграть одну громкую баталию, готовясь к ней целый год и используя наше дальнобойное оружие. Но, встретившись с врагом через пару лет, мы бы гарантированно получили в ответ точно такие же штуцеры, только массовые, и оказались бы не готовы к их применению уже против нас.

— Нартов, подойди ко мне! — властно позвал я.

Скоро Андрей Константинович стоял передо мной, почтительно склонив голову. Я огляделся, чтобы никого рядом не было, удостоверился, что шум от работающего цеха не даст моим словам разнестись по большому помещению, сказал:

— Ты должен уяснить: Михайло Ломоносов, как я чую, государству много пользы принесёт. Учи его на совесть. Терпения наберись, но учи. И прислушивайся к тому, что он говорит. Видишь, какой глаз у него ватерпасный, какое чутьё? С ходу разрубил узел, над которым я бы ещё долго голову ломал. Да и ты мне вовремя ничего не подсказал, а он, гляди-ка, выдал готовое решение.

— Ох, буйный нрав у него, ваше величество, — одновременно и жаловался, и оправдывался Нартов. — Он же нужды сроду не знал, из зажиточных поморов будет. А там, на Северах, иные с таким серебром живут, что не всякий столичный дворянин похвастает. Вот он и гоношится! Что ни скажу ему — сперва огрызнётся, отчитает меня, ну а я тоже за словом в карман не лезу…

Каковым, собственно, Ломоносов в иной истории и остался. Кажется, ещё при жизни этого выдающегося учёного о нём ходило множество баек, где он представал человеком, который легко ломает носы академикам и кабацким задирам. Мол, оттого и фамилия такая.

— Михайло! А ну, поди сюда! — выслушав мастера,