мной сановников. И к своему глубокому разочарованию, не заметил в их глазах особого страха. Эти люди, выжившие в мясорубке петровских реформ, привыкли к пыткам, казням и рваным ноздрям. Обычной словесной угрозой, пусть даже самой кровавой, пронять этих матерых волков было уже невозможно.

Может быть, мои слова обесценились? Тогда нужно срочно показывать кровожадные зубы. Хотя, постойте, я ведь совсем недавно их показал! Правда, тот бедолага, на котором я эти зубы продемонстрировал, подтвердить этого уже не сможет ввиду того, что был, по сути, растерзан. Это я про епископа Ростовского и его приспешника попа Иону.

Откинувшись на спинку кресла, я внимательно вгляделся в лица своих министров. Хотелось бы надеяться, что эти тертые жизнью люди не испугались моих страшных угроз лишь по одной простой причине: они изначально не собираются никому сдавать информацию о том, какие решения принимаются здесь, в закрытом зале Петербурга, за тысячи верст на север от Бахмута и Крыма.

Я выдержал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, и негромко, но веско произнес:

— Нам нужно сдать Бахмут.

Глава 13

Петербург.

23 марта 1725 года.

После таких моих заявлений, что нам нужно сдать некоторые территории, чтобы выиграть инициативу установилась немая сцена. Сам факт признания в подобном… Наверняка думают, что если бы кто из присутствующих на Государственном совете произнес мои слова, то тут же в опалу отправился. Но сказал я…

Если бы в этот момент в зале упала булавка, её звон показался бы пушечным выстрелом. Я с удовольствием наблюдал, как вытягиваются лица министров. Голицын даже рот приоткрыл от изумления. Все замерли, с нетерпением ожидая продолжения. Естественно, никто из них не поверил, что я, в чьем теле сейчас находится дух Петра, вот так просто хочу отдать русскую крепость, не получив взамен ничего.

— Татары должны увязнуть, а потом пройти дальше, — начал я чеканить слова, рисуя в воздухе невидимую диспозицию. — Мы должны встретить их свежими силами уже на подступах к мирным деревням. И в то же самое время наши союзные калмыки и летучие отряды конных казаков должны незаметно выйти в Дикое поле и захлопнуть ловушку за спинами татар!

— Но с чем? Азов не наш, там не подступить. По Днепру так же, там мелкие крепости то ли крымские, то ли турецкие. Еще и безводные степи…

— Вот и думайте. С меня стратегия, с вас согласованная со мной тактика. Свои соображения я изложу после ваших. Или зачем вы мне нужны? — сказал я.

Молчат. Пусть подумают. Время течет тут плавно, оно еще есть, но только если уже готовится к войне. Я начал подготовку.

— Добре… слушайте, о чем вы должны мыслить и уже через два дня каждый, не только князь Голицын, но и Миних, по военной части, Остерман по своему направлению — дипломатии. По деньгам… Каждый должен предоставить мне соображения, что он сделает на пользу войны… Каждый…

А после я вкратце высказал общий план действий. Но, по всей видимости, всем присутствующим — и особенно тем, кто имел прямое отношение к военным делам — нужно будет позже, над картами, досконально и подробно объяснять всю стратегическую задумку.

— Ваше императорское величество желает устроить западню для татарской орды? — вдруг раздался голос с заметным немецким акцентом. — Скормить им легкий успех в начале, заманить вглубь, а после стать непреодолимой преградой для их возвращения?

Первым мою мысль уловил генерал-майор и генерал-губернатор Петербурга Христофор Антонович Миних. В его умных, цепких глазах зажегся азарт инженера, увидевшего изящный чертеж сложного механизма.

Глядя на него, я даже на какое-то мгновение подумал: а не правильнее ли было бы назначить именно его командующим этой южной операцией? Но быстро отбросил эту мысль. Выдающиеся организаторские способности и системное мышление этого инженера пока что перевешивали в моей голове его возможную значимость в чисто полевых военных делах. Он нужен мне здесь, на строительстве государства.

— Именно так, Христофор Антонович, — утвердительно кивнул я. — А ещё прямо сейчас нужно тайно отправлять к Бахмуту больше пушек и пороха. Сдать — не значит отдать даром! Взятие этого городка должно стать для татар кровавой мясорубкой. Они должны оставить там свои лучшие силы. Правильно ли я понимаю, что среди татар почти нет тех, кто умеет грамотно обращаться с артиллерией и вести правильную осаду?

Да, это действительно было так. И, признаться, я искренне не понимал крымцев: почему они до сих пор не создают современные регулярные подразделения в своей архаичной армии? Конечно, Крымское ханство всё ещё является своего рода огромным сухопутным оплотом, больше похожим на пиратское логово.

Но всё равно, это полноценное государство, которое имеет свою закрепленную территорию, свои каменные города. Это не кочующая орда, за которой надо гоняться по всей степи и для которой нет понимания «дома». А потому у них давно должны были появиться воинские подразделения, способные стационарно оборонять ханство.

Видимо, крымский хан живет в каких-то своих устаревших реалиях, самонадеянно предполагая, что фундаментально его государству ничего не угрожает. Мол, всегда можно укрыться за могучими крепостными укреплениями Перекопа, а если припечет и потребуется глухая оборона — на помощь придут турки-янычары. Что ж, мы сыграем на их отсталости.

— К деталям этого вопроса мы ещё вернемся на военном совете, — жестко подытожил я. — Но вы уже сейчас начинайте думать. В самое ближайшее время тайно отправляйте доверенных людей к калмыцким тайшам и донским атаманам, начинайте исподволь формировать мобильную армию. Нужно поднять все Запорожье и даже худых гайдуков. Я оплачу им всем жалование на год, если участвовать будут, ну или долю с добычи дам. А кто не пойдет за нами… Тот нам недруг и пусть готовится…

Я резко хлопнул ладонью по столу, словно отрубая военную тему, и совершенно будничным тоном произнес:

— А сейчас мы перейдем к мирным делам. К утверждению плана дальнейшего каменного строительства Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Миних, ваш доклад!

Пока Миних с легкой заминкой — от такого резкого скачка мыслей государя — поднимался со своего места и разворачивал свитки, я позволил себе короткое внутреннее размышление.

Но чтобы не говорил Миних, мысли все равно уходили в сторону войны. Не отпускало меня. Словно бы тот самый главный мой экзамен предстоит пройти на профпригодность. Я знал о войне не понаслышке. Но… Тут, когда от моих действий зависят жизни тысяч, само существование государства…

Мой план красив на словах, но современная армия России, несмотря на все петровские реформы, всё ещё остается тяжеловесным и неповоротливым механизмом. Это не единый, отлаженный монолит.

Совершенно не