тех правителей, кто готов воспринимать даже самую горькую истину, а порой и сознательно сгущать краски, чтобы мотивировать себя и других на активные, упреждающие действия.

— И если при дворе самого крымского хана у нас нет людей, — кивнув, продолжил Остерман, — то о том, что говорит султан, не всегда, но мне доносят. А ещё, ваше величество, я попросил бы вас указать господину Головкину, чтобы он и впредь предоставлял мне все те тайные данные, которые по старой памяти до сих пор стекаются к нему лично! Нынче я перехватил, но не ведаю, сколь много ранее сведений дошли до него, но не до меня.

— А меня об этом нечего просить! — жестко отрезал я. — Если я поставил тебя министром, то ты должен сам решать такие вопросы! Если Павел… — я посмотрел в сторону генерал-прокурора Ягужинского, который сегодня выглядел не лучшим образом опохмелённым. — Если Павел Иванович найдёт основания для того, чтобы обвинить Головкина в измене или в том, что он препятствует делам государственным утаиванием сведений, тогда пусть действуют прокуратура и Тайная канцелярия!

Я смерил канцлера тяжелым взглядом:

— И ты должен этот вопрос решать напрямую с ними! Учитесь работать между собой. Я, со своей стороны, даю санкцию: позволяю вести расследование в отношении бывшего канцлера Головкина, если он смеет скрывать информацию от действующего главы ведомства. Продолжай доклад.

Можно было подумать, что бывший канцлер Головкин — между прочим, мой старый соратник и один из тех людей, к кому Пётр Великий был привязан и считал себя лично обязанным, — начал целенаправленную кампанию по саботажу. Он словно нарочно вставлял палки в колёса работе дипломатического и ещё не до конца оформившегося, но уже имеющего чёткие задачи разведывательного ведомства.

Я медленно отбил пальцами дробь по резному подлокотнику кресла. Нет, тут крылось иное. Как я ни копался в мыслях старого интригана, вывод напрашивался один: Головкин не плёл хитрых заговоров, он банально мстил. Вёл себя, как выражаются в моем времени, как обычная «обиженка». Логика его была по-детски мстительной: «Ах, вы считаете, что можете справиться без меня? Ну так барахтайтесь сами! А я все свои наработанные годами тайные связи и ниточки внешней политики спрячу так, что не найдете».

Я тяжело оперся обеими руками о столешницу и подался вперёд, нависая над столом.

— Ещё раз повторю для всех присутствующих, — мой голос гулко разнёсся под высокими сводами малого зала. — Мне нужны точные сведения из Крымского ханства. Мы должны знать наверняка, куда именно они нанесут удар!

В повисшей тишине я заметил движение сбоку. Военный министр, фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, как-то уж слишком активно заёрзал на своём стуле. Под его телом жалобно скрипнуло дерево.

— Михаил Михайлович, ты хочешь что-то сказать? — я повернул к нему голову, впиваясь взглядом в его обветренное лицо.

Голицын откашлялся, расправил широкие плечи в тяжелом мундире и уверенно посмотрел мне прямо в глаза.

— Ваше императорское величество, так там, если по уму судить, кроме как на Бахмут особо и некуда идти, — рокочущим басом доложил фельдмаршал. — Только через Бахмут татарам можно прорваться в донские земли, а уж оттуда — развернуться и пойти грабить все сёла южнее Тулы. Да, еще через Изюм… Далеко. По Дону не пойдут, много топи и лишь к концу лета проход будет.

Естественно, я тут же потребовал объяснить, почему он в этом так безоговорочно уверен. И Голицын, признаться, меня немало порадовал. В его ответе чувствовалась не паркетная выучка, а глубокое, выстраданное понимание военной обстановки и превосходное знание географии театра военных действий. Географию знает, да и специфику поведения степных войск.

— Извольте видеть, государь, — фельдмаршал принялся чертить толстым узловатым пальцем воображаемую карту прямо по полированной столешнице. — Южнее Изюма, несмотря на то, что земли там на диво благодатные — палку в землю всунь, так она по весне прорастёт, — почитай, никто и не селится. Жить там страшно. Да и возле Засечной черты, о коей я вашему величеству уже докладывал, что её давно пора бы камнем да деревом обновлять (да в казне на то звонкой монеты нет), крестьянских душ кот наплакал. Кого там грабить?

Голицын перевёл дух и ткнул пальцем в другую точку невидимой карты:

— А вот южнее Тулы, по самой границе земель Войска Донского, народ стал расселяться густо. Частью там оседает немало беглых мужиков, кои не смогли прорваться через наши заслоны к донским казакам. А крымскому хану возвращаться без добычи — сиречь без живого полона — никак нельзя. Свои же мурзы засмеют и свергнут. С Бахмута он что-то возьмет, но ему нужны люди, много людей! Изюм укреплён зело крепко, зубы обломают. На Харьков идти — слишком много сил надобно положить, да и опасно: тогда наш фланговый удар со стороны Киева может махом отрезать их от переправ и запереть в степи… Ну и Курск там не далече, засечная черта зело злая для степняков.

Я молча кивнул, анализируя услышанное. Логично. Очень логично. Кроме того, моя память подсказывала, что неподалеку от Бахмута у потенциального врага всё ещё имеется несколько небольших крепостей — то ли татарских, то ли уже турецких. Там же неподалеку находится и Азов, но он пока что представляет собой — если верить тем кипам военных докладов, что я успел изучить — лишь жалкую, блёклую тень самого себя времен моих прежних походов.

А еще, не так чтобы в историческом плане давно, именно за Бахмут шли споры между мной и казаками, которых возглавлял бахмутский сотник Кондратий Булавин. Тот самый, которых должен кого-то «хватать». Разруха в тех местах сейчас еще могла бы оставаться. Часть черты засечной восстанием была срыта.

«Турецкий гамбит», — внезапно всплыла в голове из прошлой жизни устойчивая, книжная фраза.

Я криво усмехнулся своим мыслям. Почему-то именно гамбит, причем не турецкий, а исключительно крымский, я и собирался сейчас разыграть. Пожертвовать малым, чтобы захватить инициативу и выиграть партию.

Я резко стер улыбку с лица и обвёл Государственный совет потемневшим, тяжелым взором. Атмосфера в зале мгновенно сгустилась.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться здесь. Глубочайшей тайной! — я понизил голос до угрожающего, скрежещущего полушепота, вглядываясь в лица министров. — Если хоть одна собака где-то проболтается в пьяном угаре или бабе своей в постели… И уж тем паче, если об этом узнает враг — кара обрушится на вас неимоверная. На кол сажать буду! А до того, как на кол посадить — шкуру лично с живых снимать буду, лоскутами…

Я выдержал театральную паузу, ожидая увидеть бледность и испарину на лицах сидящих передо