струну. Иностранные шкиперы поперхнулись своим кислым пивом, гвардейские офицеры вскочили, вытянувшись во фрунт так резко, что едва не опрокинули столы. Я, не глядя ни на кого, небрежно махнул рукой — мол, сидите, не на плацу — и тяжело опустился на скрипучую лавку у пышущей жаром изразцовой печи.

Трактирщик, бледный как полотно и обильно потеющий от страха, уже дрожащими руками ставил передо мной пузатый штоф анисовой водки, оловянный кубок и какую-то деревянную миску с закуской.

Я бросил мрачный взгляд на это гастрономическое убожество. Серая, нарубленная будто топором квашеная капуста и кусок вареного мяса, по цвету и запаху напоминающий подошву старого сапога. Воздух в зале откровенно вонял прогорклым жиром, немытыми телами и перегаром.

— Водку убери! Я более не пью! — сказал я нарочито громко, чтобы в трактире услышали все.

Я просто обязан сделать нормальные ресторации. Чтобы на столах лежали чистые скатерти, чтобы подавальщики были вышколены, опрятны и не хамили гостям. Ну ни о чем. Ни какого лица столицы России. А ведь уже во дворце умеют готовить немало таких блюд, которые нигде не сыщешь сейчас. Ту же «сельдь под шубой». Какой-то аналог может быть в Швеции, но точно не такой. Как минимум, тут картофель варенный, распространении которого в Швеции только-только начинается.

А где наши, нормальные русские блюда, которыми не стыдно накормить и своих, и чужестранцев? Где наваристый борщ с мозговой косточкой и чесночными пампушками? Где стерляжья уха, золотистые блинчики с икрой, пышущие жаром расстегаи, правильные сибирские пельмени со сметаной? Заставлю, ей-богу, заставлю этих трактирщиков учиться готовить и подавать еду красиво, а не кидать в миску, словно свиньям в корыто.

— Что встали? Садитесь! — сказал я Морицу и Лизе, когда они буквально через пять минут спустились вниз.

Цесаревна Елизавета, моя любимица, моя искра, выглядела так, будто спасалась от погони по буеракам. Щеки её пылали неестественно густым, лихорадочным багрянцем, грудь под расшитым корсажем вздымалась слишком часто. Из обычно безупречной прически выбились влажные русые пряди, прилипшие к шее. А на нижней губе отчетливо и бесстыдно краснела припухлость от грубого, жадного укуса. Лизетка попыталась встретиться со мной взглядом, но не смогла — тут же опустила глаза в пол, нервно теребя сбившуюся кружевную манжету.

Затем я перевел взгляд на ее спутника. Мориц, прославленный европейский бретер и известный ловелас, держался куда увереннее, но и он явно спасовал, наткнувшись на мои глаза. Французский камзол графа был застегнут криво — пуговица в спешке попала не в ту петлю. Дорогой шейный платок сбился набок, а на темном плече отчетливо белело пятно от пудры, идеально совпадающее с пудрой на растрепанных волосах цесаревны. От них обоих за версту несло тем густым, первобытным запахом поспешной, горячей страсти, который не перебьет ни один парижский парфюм.

— Подойди, — мой голос был обманчиво тих, почти мягок, но от этого тона по спине пробежал первобытный холодок.

Елизавета вздрогнула всем телом и, путаясь в тяжелом подоле, на негнущихся ногах подошла к моему столу. Мориц сделал шаг следом, инстинктивно положив руку на эфес шпаги — скорее рефлекторно, от животного страха, чем из смелости.

Я резко поднялся во весь свой пугающий, двухметровый рост. Тяжелая лавка с грохотом отлетела назад. Я навис над этим европейским хлыщом, как готовая разразиться молниями грозовая туча.

— Ты что же, курляндский кобель, — прошипел я, сверля Морица таким взглядом, от которого, казалось, должен был загореться его криво застегнутый камзол. Мой голос начал набирать страшную, рокочущую силу, заполняя собой всё пространство трактира. — Решил, что в России цесаревны делятся наравне с портовыми девками⁈ Решил, что можно дочь императора по темным углам тискать, как трактирную подавальщицу⁈

— Ваше Величество, я смею уверить… — начал было лепетать Мориц по-французски, стремительно теряя остатки крови в лице.

— Молчать!! — рявкнул я так, что жалобно зазвенела слюда в окнах, а под закопченным потолком дико качнулся подвесной деревянный кораблик.

Я выбросил вперед руку, намертво сгреб Саксонского за грудки, сминая дорогущий шелк вместе с кружевами в один ком, и рывком оторвал его от пола, заставляя беспомощно болтать ногами в воздухе.

— Я из тебя, ловелас недорезанный, лично чучело в Кунсткамеру набью! — проревел я ему прямо в перекошенное от ужаса лицо. — Посмеешь еще раз на аршин к ней подойти — Бастилия тебе раем покажется! В казематах Петропавловской крепости сгниешь, крысами изгрызенный!

Посмотрел на гостей заведения. Все делали вид, что едят. Мда… лишку я дал, поддался эмоциям. Впрочем, слухи поползли бы точно. Вон, про Бутурлина и его связь с Лизой не говорит в Петербурге только ленивый.

— Значит так, будущий зять. Слушай меня внимательно, — я тяжело оперся локтями о грубый дубовый стол, нависая над собеседником. А так получалось, что и над дочерью. — Первый Новгородский полк прибудет в Петербург со дня на день. Примешь командование немедленно и сразу начнешь с ним работать. По всем вопросам обеспечения — порох, мушкеты, провиант — будешь обращаться напрямую к Миниху. И учти: полк должен стать образцово-показательным в кратчайшие сроки. Некоторое новое оружие получишь и дам тебе наставление, как его применять. А затем отправишься на юг, на войну. И там тебя будет ждать либо великая слава, либо вечный позор. Я рассчитываю на то, что ты будешь расти и станешь по-настоящему великим русским полководцем.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и сделал большой глоток приторной сладкой воды. Как же зверски хотелось ледяного, с горчинкой, пива! Но хмель мне сейчас был противопоказан, а ничего более благородного в этом, с позволения сказать, самом именитом трактире Петербурга не нашлось.

— Батюшка, ну как же так⁈ — вскинулась сидевшая рядом Лиза. В ее голосе, к моему удивлению, звучала совершенно искренняя, не наигранная тревога за своего любовника. — Вы же мне еще мужа не дали, а уже его на войну забираете!

— А ты привыкай, Лизок, — жестко отрезал я, обрывая ее причитания. — Твое бабье дело теперь — понести и родить здоровое дитя. А потом, когда муж вернется с победой, так его отблагодарить в спальне, чтобы ему всегда хотелось домой возвращаться. Ну да о такой благодарности вы уже сговорились. Да и ты… порадовала, шалава…

— Я бы просить! — взъярился Мориц.

— Еще раз будет «Я бы просить» и отправишься в Сибирь медведей кормить, скотина этакая! — сказал я, посмотрел строго на Лизу, что бы у той хватило ума промолчать.

Потом вновь перевел тяжелый, немигающий взгляд на Морица. Самонадеянный саксонец заметно напрягся под моим прицелом. — И еще одно. Ты должен принять православие.

— Но… Ваше Величество… — Мориц растерянно заморгал,