оружие. Но теперь мы можем обойтись и без его помощи.

— Большеносым?

— Ымыльын, — пояснил Чавчу. — Их ещё зовут рыжими, йийиньа. Морской народ, с которыми вы воюете.

Я улыбнулся и подмигнул казакам.

— Это всё, что я хотел узнать. Мои друзья всё передадут генералу.

Сани рванули вперёд. Я остался на льду, окружённый коряками. Чавчу подошёл, похлопал меня по плечу.

— Хороший казак, — сказал он. — Умный. Жаль, что ты не мой воин.

— Я русский воин, — ответил я. — А значит буду защищать всех, кто в беде.

— Теперь ты мой заложник, — усмехнулся Чавчу. — Пойдём.

Меня посадили в сани, связали руки за спиной. Собаки рванули на север, в сторону тайги.

Бежали они ровно, медленно набирая ход. Рядом со мной, нахмурившись, правил молодой коряк в рваной камлейке. Чавчу ехал впереди, на головных нартах, и его богатая соболья оторочка мелькала между стволами.

Тайга кончилась быстро. Потянулись голые заснеженные сопки с редкими пятнами кедрового стланика. Ветер дул с океана, холодный, сырой. Я продрог до костей, но молчал, не желая показывать слабость.

А потом я увидел оленей.

Сначала показался самец, огромный, с ветвистыми рогами. Он стоял на пригорке и смотрел на нас печальными, умными глазами. Потом другой, третий, и я вдруг осознал, что вся долина покрыта пятнами шерсти. Стадо корякских оленей, сотен в триста, а то и больше, отдыхало на снегу. Самки копытили наст в поисках ягеля, самцы стояли отдельно, важно поводя головами. Позади стада маячили пастухи — двое парней в кухлянках, на лыжах, с длинными шестами.

— Ваши? — спросил я у коряка, сидевшего на поводьях.

— Наши, — ответил он, не оборачиваясь. — Олень это наша жизнь. Он даёт мясо, шкуры, жилы для ниток, рога для амулетов. Без оленя чавчувен не воин.

Дальше, на склоне сопки, я разглядел стойбище. Яранги (корякские жилища) стояли не в кучу, а врассыпную. Каждая на своём пригорке, чтобы собаки не мешали друг другу и олени не пугались. С десяток покрытых серой парусиной и шкурами конусов, похожих на холмики.

Из верхушек торчали шесты, обмотанные тряпьём, чтобы ветер не задувал. Рядом с каждой ярангой обязательно были нарты, копья и сушила для рыбы.

Собаки, привязанные к кольям, завыли, завидев нас. Несколько щенков носились по снегу, кусали друг друга, пока взрослые псы не зарычали, утихомиривая их.

Чавчу закричал что-то на коряксом, останавливая нарты.

Из яранг начали выходить люди. Женщины в длинных меховых рубахах поверх чего-то, что можно сравнить с современными комбинезонами. Дети в смешных шапках, напоминавших ушанки да старики с костяными трубками. Все смотрели на меня с любопытством. Один мальчишка ткнул пальцем в мою сторону, что-то спросил у матери. Та шикнула, отвела его за спину.

Меня подтолкнули к большой яранге в центре стойбища. Вход был завешен оленьей шкурой, расшитой красным, синим и желтым бисером. Чавчу откинул полог, пропустил меня вперёд.

Внутри было тепло. Яранга оказалась больше, чем казалась снаружи. Высокие шесты сходились вверху, покрытые шкурами в несколько слоёв.

— Садись, — сказал Чавчу, кивнув на очаг.

В центре яранги горел жирник. Света он давал мало, но тепла достаточно. За пологом я разглядел спальные места: меховые пологи, каждый на одну семью. Там возились дети, кто-то кашлял, увешанный амулетами старик что-то монотонно напевал.

Я опустился на шкуры. Чавчу сел напротив, положив руки на колени.

— Ты голоден? — спросил он.

— Есть немного, — ответил я.

Он крикнул что-то на своём языке. Женщина (его жена, как я понял по тому, как она перешагнула через порог не глядя на мужчин) подала деревянное блюдо. В нём дымилась похлёбка из оленьей крови с кусочками жира и сушёной рыбой. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Хорошо готовят твои женщины, — сказал я.

Никогда в жизни не брезговал субпродуктами, кровяную колбасу наворачивал в XXI веке за обе щеки. Так что, блюдо из оленьей крови стало для меня настоящим деликатесом. В конце концов, даже в плену нужно искать какие-то плюсы.

— Моя женщина, — поправил Чавчу. — Она из каменцев. Её отец отдал её мне, когда я объединил роды.

Я кивнул. За пологом, в спальной части, старик с лицом, изрезанным морщинами, сидел на шкурах и точил костяной нож. На поясе у него висели амулеты в виде медведя, ворона и нерпы. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его внимание.

— Что будет дальше? — спросил я.

— Будем ждать, — Чавчу пожал плечами. — Твои люди передадут послание генералу. Генерал пришлёт ответ. Может, согласится. Может, нет.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь, — спокойно сказал Чавчу. — Не сразу. Сначала я отрежу тебе уши, потом нос. Потом руки. Потом ноги. А потом отвезу твоим друзьям.

Он улыбнулся, и я понял, что Чавчу не шутит.

— Зачем тебе это?

— Чтобы твои люди знали: мы не игрушки. Мы воины. Если они придут с войной, они будут умирать долго и страшно.

Я промолчал. За пологом старик зашептал что-то на своём языке, быстро и неразборчиво. Чавчу выслушал, кивнул.

— Отец говорит, что ты сильный, — перевёл он. — Что твоя душа не простая. Что тебя послали духи.

Господи, я надеялся, что хотя бы на Камчатке я отдохну от духов и волшебства.

— Я сам себя послал, — буркнул я в ответ.

— Духи посылают тех, кто не боится, — сказал старик вдруг по-русски. Я вздрогнул. — Ты не боишься, казак. Это значит, что духи хотели познакомить тебя с моим сыном.

Я не ответил.

Накормив, меня вывели из яранги и отвели в пустую, стоявшую на отшибе. Внутри было холодно и темно, к тому же сильно пахло псиной. Очага не было. На земляном полу лежала куча прелых шкур. Мне развязали руки, дали кружку горячей воды и ушли, приставив снаружи часового.

Я сидел в темноте, слушал, как за стенами воет ветер и перекликаются собаки. Где-то за ярангами ревели олени, кто-то рубил дрова, женщины переговаривались у костров.

Первые дни в плену слились в однообразную череду. Я сидел в своей яранге, слушал, как за стенами воет ветер, и считал дни до прихода ответа. Часовой сменялся каждые несколько часов, но никто не заходил внутрь, только изредка просовывали руку с деревянной миской, полной жирной похлёбки, и кружкой горячей воды.

На третий день я решил, что хватит сидеть сложа руки. Когда мне принесли еду, я попросил поговорить с Чавчу. Совсем молодой часовой понял меня с трудом, но кивнул.

Чавчу пришёл под вечер. Он откинул полог, вошёл, сел напротив, положив руки на колени.

— Скучаешь, казак?

— Скучаю, — ответил я. — Дай мне работу.

Он удивился.

— Ты мой заложник. Зачем