все шлюпки, покинувшие Круговорот, благополучно приземлились на Синем или Зеленом, известно каждому.

С той же вероятностью он мог быть позже убит по приказу Сийюф, либо смещен, если не ею, так еще кем-то из тривиганток, и в таком случае, возможно, живет в изгнании.

Наконец, он – с Гиацинт или без – мог сесть в шлюпку, завезшую его на Зеленый, и, если так, по-видимому, погиб. Равным образом он мог приземлиться в какой-либо отдаленной от нас части Синего. (Мне это, как я и указывал в начале сего беспорядочного повествования, представляется вполне возможным.) Перед тем как гости отбыли с Ящерицы, я завел разговор об этом с Мозгом и остальными, и они согласились, что такой вариант тоже не стоит целиком сбрасывать со счетов, однако… Да, в той части Синего, где я пишу эти строки, весьма и весьма отдаленной от Нового Вирона, о Шелке слыхом никто не слыхивал, но это еще ничего не значит. В конце концов, его могло занести лиг на сто к востоку от Гаона и от меня, либо куда-то на Затень – вот вам и объяснение, отметающее все возражения разом.

Возможно, я его еще отыщу. Настойчивость и молитва! Пока я не брошу поиски, ничто не потеряно.

* * *

Ужасно занятый последние несколько дней, я наконец был вынужден отказать всем остальным, рвавшимся ко мне на прием либо желавшим поговорить со мной снова, непреклонно объявив, что нуждаюсь в отдыхе и молитве (причем сказал чистую правду), а дела их, выслушав просьбы и взвесив представленные доказательства, решат мои подчиненные. Подчиненным же я, в свою очередь, объявил, что вполне доверяю их суждениям (причем не то чтоб солгал) и не стану оспаривать принятых ими решений, пока они не начнут потворствовать любимчикам либо брать взятки.

Разъяснив все это и подчеркнув, что говорю серьезно, я удалился в сию прекрасную комнату и заперся на замок. Здесь, в благостной тишине, я помолился, перечел заново сумбурный рассказ о начале собственных приключений и помолился вновь. Перемежалось все это расхаживанием из угла в угол, ударами кулаком о ладонь и распоряжением принести корма со свежей водой на случай возвращения моего пернатого друга, покинувшего уютный шесток.

Поразительно: насколько же мой рассказ никудышен! Перечитанный, он не поведал мне обо мне самом (и о Крапиве, и о мальчишках, и даже о патере Шелке) совершенно ничего нового. Где планы возвращения домой – то самое, о чем я сейчас должен думать в первую очередь? Хотя какие в подобных условиях могут быть планы…

Освободиться под каким-то предлогом от этих симпатичных, щедрых, бездумных и беззаботных людей да раздобыть где-нибудь коня побыстрее? Можно, конечно, и какую-либо другую скотину, но, по-моему, лучше всего коня. В дорогу с собой обязательно прихватить достаточно карточек – или этих новых прямоугольничков из золота, порой заменяющих здешним жителям карточки, – чтоб купить небольшое, но ходкое и остойчивое суденышко, когда доберусь до побережья, а далее… Далее все в руках Иносущего и богов стихий Синего – к примеру, той чудовищной богини, которую Взморник звала Матушкой.

Такой вот, стало быть, план. Загадывать дальше в сложившихся обстоятельствах нет никакого смысла. Что самое ужасное, этим людям отчаянно нужен некто вроде меня, и я, можно сказать, в ответе за собственное похищение.

Точно так же, как и за них. Они сделали меня над собою правителем, пусть номинальным, но обладающим немалой властью, а я принял должность. Здесь у меня, имеющего лишь одну жену и тоскующего о ней от всего сердца, появилось еще – ни больше ни меньше – пятнадцать жен, по молодости лет годящихся мне в дочери, пятнадцать изящных, очаровательных девушек, которым я порой, в знак особого благоволения, позволяю играть и петь для меня, пока сижу в кресле, грезя о доме.

Нет, не о Старом Вироне, хотя родным домом всю жизнь считал Старый Вирон. Грежу я о бревенчатом домике, построенном нами в юности у подножья Утеса, о лохматом шатре из выскобленных и пропитанных салом шкур зелюков у берега моря и о жарких объяснениях насчет выделки бумаги, адресованных Крапиве, а порой – просто соленому ветру. Грежу о Ящерице, о бурной воде, о глухом стуке молотов мельницы, о мерном лязге огромного механизма, о частой проволочной сетке, поднимающейся с грузом кверху, о золотистом сиянии Короткого Солнца, погружающегося в море за бухтой Хвоста, от края до края заполненной первосортным деревом мягких пород.

Некогда я собирался не только выделывать бумагу, но и печатать на ней книги… однако об этом уже сказано выше. Стоит ли твердить об одном и том же по нескольку раз?

III. Сибилла и чародейка

Знакомый мне с мальчишеских лет, некогда Мозг был человеком дородным, тучным, в лучшем смысле этого слова, толстяком, чья корпулентность намекала на изрядную силу и придавала ему довольно-таки солидный, начальственный вид. С годами он сделался нетверд в ногах и (совсем как в свое время Шелк) ковылял, опираясь на трость. Лицо его покрылось морщинами, остатки волос побелели от седины, однако я, ничуть не греша против истины, мог бы сказать, что с тех пор, как мы вместе отбивались от тривигантцев в подземельях Вирона, он почти – почти не изменился. По-прежнему тучный, былой напор он несколько подрастерял, зато его начальственный вид обрел под собою почву, а в остальном…

В остальном Мозг остался самим собой.

– Ну, мне тебя, Бивень, учить ни к чему, – сказал он. – Я тебя знаю: ты сделаешь все, на что способен, а больше мне и знать ничего не нужно. Может, сам о чем-то спросить хочешь? Если да, спрашивай, все растолкую. Если нуждаешься в чем – что смогу, обеспечу или из наших кому-нибудь поделиться велю.

Я ответил, что в поселение прибыл, главным образом, чтоб закупить провизию да разузнать дорогу, что большую часть наших запасов хочу оставить родным, а напоследок напомнил о его обещании разыскать кого-нибудь, бывавшего в Пахароку и знающего, как туда лучше добраться, не понаслышке – на собственном, так сказать, опыте.

– С провизией решим запросто, – заверил меня Мозг, небрежно махнув рукой. – Дам тебе бочку яблок, кой-каких фруктов в сушеном виде, и кукурузной муки, и порошковой закваски… – Сделав паузу, он задумчиво наморщил лоб. – И ветчины тоже дам. И грудинки. И еще ящик вина, и бочонок свиной солонины.

Я, усомнившись, что мне потребуется этакая прорва пищи, так ему и сказал.

– Пускай лучше будет, да не понадобится, чем понадобится, да не окажется под рукой. К нам как