дешевых ярмарочных поделок. Следом настала очередь хрустальных звезд. Огонь наконец-то выполнил свою прямую функцию: попадая на грани, он разлетался тысячами холодных зимних искр.

— Этих на самый верх! — безапелляционно заявил Михаил.

— Туда отправится масса интересных вещей, — осадила его императрица. — Побереги пыл.

Выбрав первый серебряный орех, она собственноручно закрепила его на нижней ветке. Движение вышло по-домашнему уютным, свойственным людям. Процесс запустился именно по моему сценарию.

Дальше механизм заработал автономно. Заполучив миниатюрного коня, Николай разу пристроил его в хвое. Михаил завладел трубой. Великие княжны с восторгом перебирали крылатых ангелов. Александр, покрутив в пальцах хрустальную звезду, действовал исключительно на правах старшего члена семьи. Оценив преломление света, император лично зафиксировал украшение в центре.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула одна из фрейлин при виде крошечной серебряной птицы.

— Тончайшая работа, — подтвердил я, перекатывая фигурку на ладони. — За счет легкого поворота головы создается абсолютная иллюзия жизни.

— Действительно, — присмотревшись, согласилась Мария Федоровна. — Словно прислушивается.

Трость в моей руке слегка дрогнула от желания усмехнуться. Меня разбирала гордость, ведь Прошка воочию наблюдал триумф своей находки в императорских пальцах.

Очередь дошла до золотых шишек. От легкого покачивания внутри изделия раздался хрустальный перезвон, заставивший окружающих рефлекторно податься вперед. Стеклянные шары я извлекал из соломы с максимальной бережностью. Передавать чужой шедевр, за который несешь личную ответственность, нужно с особым пиететом.

— Ваше величество, — произнес я, очищая прозрачную сферу от соломы, — здесь просто необходимо озвучить имя творца. Миниатюры принадлежат кисти Алексея Гавриловича Венецианова, живописца исключительного таланта. Его мастерство превратило обычное стекло в настоящее чудо.

Приняв шар, императрица застыла в долгом молчании. Внутри прозрачной сферы дышал крошечный зимний дворик. Теплый свет в нарисованном окошке и пушистые сугробы излучали невероятный, согревающий душу уют.

— Непременно передайте художнику, — тихо проговорила она, — наша семья сохранит долгую память о его таланте.

Подобного признания хватало с лихвой.

Дальше шедевры пошли сплошным потоком: стайка малышей у заиндевевшего окна, нахохлившаяся пичуга на ветке, парящий в прозрачности ангел, занесенная снегом крыша, глубокий санный след на зимнем поле. Даже детский портрет оказался абсолютно живым, лишенным официальной сухости. Присутствующие заглядывали внутрь игрушек, словно в настоящие миниатюрные окна.

Вскоре обнаружилась чисто техническая заминка: верхние ярусы ели оказались недосягаемы даже для самого пылкого семейного энтузиазма. Я ведь знал, что это произойдет. Взгляд выцепил в толпе нужную фигуру.

— Денис Васильевич!

Давыдов приблизился с горящим взором, явно предвкушая отличную забаву.

— Требуется отвага? — поинтересовался гусар.

— Кошачья ловкость и толика здорового бесстыдства.

— Это еще заманчивее.

Подхватив небольшую лестницу с энтузиазмом человека, всю жизнь мечтавшего пойти на абордаж дворцового дерева, он птицей взлетел наверх. Императорская семья бесперебойно поставляла гусару звезды, ангелов и лучшие венециановские сферы. Давыдов принимал их с веселой легкостью, игнорируя священный трепет. Его лихая непринужденность окончательно разрушила протокольный официоз, наполнив сцену теплой семейной суетой.

Особую ценность происходящему придавал сам факт: дерево украшали исключительно члены фамилии. Давыдов был руками. Мария Федоровна дирижировала процессом, раздавая четкие указания. Этот шар повесить повыше, крылатого посланника придвинуть к свече, коня вытащить из густых иголок на видное место, а секрет ореха приберечь до появления младших. Императрица полностью завладела моим даром, распоряжаясь им как неотъемлемой собственностью Романовых.

Сжатые внутри пружины окончательно разжались. Успешная презентация ювелирных затей и великолепие бального вечера отошли на десятый план. Прямо на моих глазах формировался культурный код, концентрированная память, требующая ежегодного трепетного воспроизведения в семейном кругу.

В этом и заключался замысел моего подношения. Глубоко плевать на потраченное золото, ювелирное мастерство и качество стекла. Я подарил им фундамент для вековой традиции.

Когда верхние ярусы ели наконец пали под натиском Давыдова, гусар спустился со стремянки на паркет с самодовольным видом полководца, одержавшего бескровную и блестящую победу. К этому моменту атмосфера в зале преобразилась.

Хотя оркестр продолжал играть, а лакеи все так же безмолвно скользили вдоль стен, вектор вечера незаметно, но неотвратимо сместился. Фокус всеобщего внимания оторвался от танцев, карточных столиков и обмена драгоценными безделушками. Всю эту разношерстную публику магнитом потянуло к императорской ели.

Правда напоследок императрица заявила, что с большим вниманием будет ждать следующего урока князей.

Отступив на несколько шагов, я впервые за весь сумасшедший день позволил себе просто наблюдать.

Николай с Михаилом, напрочь забыв о статусе великих князей, суетились вокруг нижних ветвей с концентрацией, свойственной только увлеченным детям и упрямым ремесленникам. Один горячо доказывал необходимость разместить коня поближе к стволу. Второй насмерть стоял за трубу, требуя вынести ее на самое освещенное место. Великие княжны с завидной регулярностью обнаруживали в ветвях новые стеклянные сферы, словно те материализовывались из воздуха.

Взрослые, начинавшие осмотр с прохладного светского любопытства, стремительно втягивались в процесс. Приближались вплотную. Подолгу задерживались у игрушек. Их взгляды утратили отстраненность сторонних наблюдателей, сменившись хозяйской придирчивостью людей, интегрирующих новую вещь в собственную жизнь.

Опираясь на трость, я наслаждался неприличной ясностью ума. Сегодня все сработало без малейших скидок на удачу. Пожалованное баронство. Успешный контакт с Фигнером. Даже появилась концепция заказа Жозефины. Теперь еще и это дерево, благополучно перекочевавшее из статуса моего личного замысла в семейную реликвию Романовых.

Нарушая мои размышления, рядом возник неприметный человек неопределенного возраста, он держался с пугающим спокойствием. Обычно подобным образом выглядят высокооплачиваемые курьеры. Отвесив поклон, он протянул сложенную записку.

— Григорию Пантелеевичу, — произнес посланец.

Голос звучал словно выскобленный от человеческих эмоций.

Приняв послание, я машинально мазнул взглядом по бумаге в поисках сургуча. Печать отсутствовала, только аккуратный сгиб на дорогой и плотной бумаге.

Посыльный сделал шаг назад.

Содержимое записки поражало краткостью. Пробежав глазами строчки, я споткнулся о главное: имя отправителя являлось для меня белым пятном.

Перечитав текст повторно, я попытался выжать хоть какой-то смысл. Некий господин — совершенно неизвестная мне фамилия — настоятельно требовал уделить ему несколько минут для обсуждения дела.

Я вскинул глаза на курьера.

— Смысл послания?

— В мои обязанности входит доставка, — отчеканил он. — Господин ожидает вашего визита в соседней анфиладе.

Взгляд снова скользнул по подписи. Вакуум. Никаких ассоциаций с лицом, давней историей или еще что-то. Абсолютная пустота.

Появившийся рядом Толстой внимательно посмотрел на меня и записку.

— В чем дело? — вполголоса поинтересовался граф.

Вместо ответа я молча протянул бумагу. В первую секунду чтения мускулы на его лице оставались неподвижны. Зато во вторую включился режим максимальной собранности.

— Алексей Кириллович, — не оборачиваясь, бросил Толстой.

Подошел Воронцов.