горячку, причем из рук вон паршиво.

— Обсуждать нечего! — выпалил он. — Желаю немедленного удовлетворения. Сегодня, сейчас, без всяких проволочек.

Толстой даже бровью не повел. Медленный поворот головы, ленивое любопытство во взгляде — верный признак готовности к злой шутке.

— Сударь, — протянул он обманчиво мягко. — Подобный тон приличествует капризному гимназисту, лишенному сладкого. Дуэльный кодекс придуман специально для предотвращения путаницы между защитой чести и банальным истерическим припадком.

Юноша пошел красными пятнами.

— Ждать я не намерен!

— Присутствующие уже оценили вашу прыть, — вставил я, откровенно забавляясь.

Рванув в мою сторону, он процедил:

— Изволите шутить?

— Да, над халтурой. Качественная работа всегда вызывает у меня искреннее уважение.

Вовремя вмешался Воронцов:

— Остыньте. Дела так не делаются. Сперва секунданты определяют место, оружие, регламент. При наличии хотя бы капли благоразумия у обеих сторон — ищут бескровный выход. Ваш секундант придерживается иного мнения?

Взгляд уперся в Федора Михайловича. Мимолетной заминки законника хватило. Все прекрасно понимали ситуацию: мальчишка ломает заранее прописанный сценарий собственной паникой. Ему позарез требовалось стреляться сейчас, пока не вмешалась остывшая голова или еще что-то.

На секунду мелькнул укол жалости. Скверное чувство, ведь перед тобой пышущий злобой дурачок.

— Мой доверитель, — выдавил наконец Федор Михайлович, — желает доказать серьезность своих намерений.

— Похвальное рвение при отвратительном исполнении, — парировал Толстой.

Юнец балансировал на грани срыва.

— Ваши наставления мне без надобности!

— Предпочитаете инструкции тех, кто велел решить вопрос до утра? — припечатал я.

Попадание в десятку. Лицо мальчишки пошло трупными пятнами — верный признак зашкаливающего стресса, когда кровь отливает кусками, обнажая внутренний раздрай.

Толстой выразительно покосился в мою сторону. Воронцов превратился в сжатую пружину. Мы оценивали обстановку одинаково, отчего градус мерзости происходящего только рос. Юнец добровольно нырнул в выгребную яму и с упоением вывалялся в ней.

— Сегодня или завтра — мне без разницы, — ронял я слова с ледяным спокойствием. — Суть в другом. Откуда такой панический страх перед лишней ночью на раздумья?

— Плевать я хотел на страх!

— Откуда тогда спешка?

Сработало. Мальчишка открыл рот и растерянно захлопнул. Внутри, помимо ненависти, зашевелились остатки здравого смысла.

Его секундант затараторил с пулеметной скоростью:

— Господин барон, позиции обозначены. Вызов принят. Дальнейшие препирательства унизительны для обеих сторон.

Доля истины в этом присутствовала. Тянуть резину бессмысленно. Формальности соблюдены, оскорбление при свидетелях нанесено.

Когда-то, в моей прежней жизни, меня уже пытались утопить аккуратно оформленной мерзостью. Я потом еще долго вспоминал комиссию, гладкие лица и свою статью, внезапно объявленную сплошным плагиатом. Красиво было сделано и с размахом, ведь каждая моя строчка, как назло, оказалась «чужой». Я тогда попросил вбить в их систему пару самых обычных, ходовых фраз из текста — и они тоже всплыли как заимствование. Тут и дураку стало ясно, что дело в том, что меня решили прикончить по форме. Но не вышло. А те двое, что старались особенно рьяно, потом в сгинули криминальных разборках. Не моей рукой, Боже упаси, их жизнь сама догнала. Я тут ни при чем, просто гниль редко долго держится на плаву.

В этой гостиной смердело аналогичным образом. Отбросив сказки про поруганную честь и горячую обиду, мы имели дело с банальной заказухой.

— Сами-то осознаете суть происходящего? — прищурился я.

Вскинутый полный ненависти взгляд говорил сам за себя. Мальчишка владел лишь половиной картины, самой взрывоопасной ее частью.

— Вполне.

— Вранье.

Воронцов перехватил мое предплечье. Внешне — эдакий невинный, почти домашний жест, внутри же читался приказ: без резких движений, я беру управление на себя.

— В таком случае, — произнес граф, — я принимаю обязанности секунданта господина барона.

Федор Михайлович отвесил поклон.

— Это ваше право.

— И теперь мы наконец обсудим саму процедуру, — припечатал Воронцов, — оставив истерики за скобками.

Мальчишка рыпнулся было с репликой, благо Толстой лениво вскинул ладонь.

— Придержите коней. Дайте взрослым разобраться в устроенном вами бардаке.

Лицо юнца пошло пятнами. Злость в нем бурлила настоящая, живая. Впрочем, масштаб постановки явно давил на плечи. Стоит, бедолага, словно в дедовском мундире: воротник жмет, рукава висят, скинуть же гордость не позволяет. Возник даже крошечный укол жалости. Ровно в тех гомеопатических дозах, в каких вообще допустимо сочувствовать субъекту, только что прилюдно назвавшему тебя выскочкой.

Воронцов тем временем переключился на Федора Михайловича:

— Поскольку вызов принят, вопрос факта сатисфакции решен. Остается форма исполнения. Здесь открывается простор для вполне законных маневров.

Законник слегка подобрался.

— Внимательно слушаю.

— Барон только что пожалован, — продолжил Воронцов. — Возраст его очевиден. Род занятий известен. При условии, что нападающей стороне важна именно защита чести, исполнение волен принять на себя другой человек.

Юноша вскинулся резко, почти судорожно:

— Нет!

Слишком быстро и слишком громко.

Толстой искренне усмехнулся.

— Позвольте секундантам разыграть эту партию. Комбинация начинает мне чертовски нравиться.

Не сводя глаз с Федора Михайловича, Воронцов добил:

— Граф Толстой известен своей родословной, положением в обществе и твердой рукой. Идеальная замена для истинного джентльмена, ищущего справедливости.

Воцарилась тишина.

Мальчишка Толстого до одури боялся.

Заказчику требовался гарантированный результат, поэтому мишенью назначили удобного ремесленника, презираемого за происхождение и совершенно безопасного на линии огня.

Толстой сделал полшага вперед.

— Ну что, сударь? — спросил он почти ласково. — Я, пожалуй, с удовольствием избавлю барона от утренней прогулки. Раз уж дело исключительно в задетом самолюбии, какая разница, кто именно встанет к барьеру?

Юноша сделался пепельно-серым. Напомнило сцену, когда глупый щенок кидается на матерого волкодава.

Федор Михайлович заговорил скороговоркой, спасая подопечного от окончательного позора:

— Простите, граф, вызов адресован лично господину барону. Честь моего доверителя затронута им, следовательно, принципиальное значение имеет именно личность ответчика, исключая любые подмены.

— До чего же трогательно, — процедил Толстой. — Такая пылкое желание о фигуре противника. Смахивает на банальную ревность.

Федор Михайлович нахмурился, пытаясь сохранить хорошую мину при отвратительной игре:

— Господа, убедительно прошу держаться в рамках.

— Мы их не покидали, — парировал Толстой. — Выпадаете вы с вашим карманным дуэлянтом. Парнишка в силу зелености, вы — из расчета.

Юноша рвано втянул воздух.

— Запрещаю разговаривать со мной в таком тоне!

— Сударь, — чеканя каждое слово, произнес я. — Ищи вы реальной сатисфакции, кандидатура графа устроила бы вас. Вас грамотно натравили на конкретную цель. Вы же, отключив мозги, с радостным повизгиванием взяли след.

Лицо юнца налилось дурной