знаю… – на последнем слове умолкла, будто сама себе боялась признаться в этом. – Мне кажется, я всегда была… чокнутой. Пусть не настолько явственно, как ты или кто-то из двуликих, но всегда, когда закрывала глаза, моё воображение играло со мной злую шутку. Фантазии или сны… не знаю, что из этого вернее, но, однозначно, именно они делали меня ненормальной. И чем старше становилась, тем чаще воображение путало сознание. Картины становились всё сложнее и красивей, мазки уверенней, цвета точнее. Мои работы… другая жизнь… мистическая и опасная, где другие существа, где битва добра и зла. – я махнула на стену, увешанную моими лучшими работами. – Видимо, у нас это семейное… быть чокнутыми! И, наверное, поэтому друзей особо не нажила. Мы с мамой очень часто переезжали. Не было ни одного города, где бы мы задержались, более чем на год… Она твердила: «Нельзя задерживаться на одном месте!». Словно за нами гнались… Будто нас преследовали.

– А это так?

– Никогда никого подозрительного не замечала. И мамино сумасшествие списывала на странность, о которой тоже никому не рассказывала. Жуть, как боялась, что маму закроют в клинике, и тогда я останусь одна. Но, как бы не избегала одиночества и утраты родительницы, это случилось… – умолкла на траурной ноте.

Глава 14

Елисия

Я давно гнала от себя мысли о смерти мамы.

Последние месяцы жила, крутясь в водовороте новых событиях и не позволяя себе погрязнуть в депрессии из-за потери единственного по-настоящему родного мне человека. Может быть, это было ветрено и непорядочно, и даже тщедушно, но зато по ощущениям проще…

Если бы я только дала слабину, боюсь, уже не выбралась из пучины уныния. Вот и старалась всячески себя занимать делами, а глубоко в сердце продолжала хранить образ мамы ещё при жизни: улыбчивой, доброй и любящей.

Но иногда накатывало…

– Да, многие из нас потеряли родных, – понимающим тоном нарушил затянувшееся молчание Шепс. – Но у жизни есть круговорот: что-то теряешь, что-то находишь, – добавил секундой погодя, вновь уставляясь на мои рисунки. – И каждый из нас одарён неспроста. Так что, как бы это не казалось жестоко, твоя мать умерла не зря. Ведь она тебя прятала от нас. Делала всё, чтобы мы не узнали о тебе. Думала, что так было лучше, но кто знает, к чему бы это привело. А так…

Его мысль казалась не просто бессердечной, а жуткой… пугающе жуткой! Признание стегало обжигающими плетьми и от каждого слова упыря на моём сердце оставались кровоточащие рубцы.

– Ты осталась одна. В отчаяние, на распутье…

– Хочешь сказать, – с трудом удалось заговорить, – что не делается, делается к лучшему? – осторожно уточнила я, до последнего надеясь, что Шепс немедля найдёт более мягкое пояснение своей бесчеловечной реплике.

– Да, – в очередной раз хлестнул спокойствием Грознич. – И тебе лучше с этим смириться. Не ты первая, не ты последняя через это проходишь.

– Прости, – сглотнула пересохшим горлом. – Но мне сложно… смириться… и принять такую истину… – а это уже процедила, начиная закипать.

– Дело твоё, – равнодушно кивнул Грознич. – Страдать тебе, но по себе скажу, что проще отпускать… и жить дальше в новой реальности.

– Я не ты!

– Нет, – спокойно покачал головой Шепс. – Но и ты меняешься.

Я стиснула зубы, проглатывая ответ.

Грознич это явно уловил – чуть смягчил тон:

– Не злись на меня. Я всего лишь говорю прямо и совершенно не желаю задевать твои нежные чувства. Просто хочу, чтобы ты быстрее овладела собой и силой, а для этого… – он запнулся. Подступил ближе к стене: – Раньше ты свои работы не желала показывать. И я не видел… – уставился на рисунки, будто приметил нечто его удивившее.

– Не помню, чтобы ты просил их показать, – в свою очередь пробормотала, с чего-то засмущавшись. Вроде сама предложила оценить свою работу, но сейчас… будто голая перед ним стояла, а он дотошно, въедливо меня рассматривал. – Да и непрофессионально рисую, было стыдно.

– А теперь, стало быть, они стали лучше, а стыд пропал? – переиначил реплику Шепс.

– Нет! Просто так комната кажется живей, – повторила свою мысль. – Мне так комфортней… – пока говорила, Грознич внимательно изучал стену с рисунками.

– Это я? – с недоумением покосился на меня Шепс, но явно намекая на картинку с глазами, налитыми кровью. Оголёнными клыками…

Я ни то кивнула, ни то мотнула головой.

Грознич меня пристально рассматривал несколько секунд, словно пытался понять лгу или нет, а потом вновь повернулся к стене.

– А это… – запнулся на слове Шепс, сузив недобро глаза: – Когда это было нарисовано? – Бесцеремонно содрал со стены картинку с ощерившимся волком в тёмном проулке.

Будто ножом, да в самое сердце:

– Почему вас всех интересует именно этот рисунок?! – огрызнулась, неосознанно идя в нападение, чтобы было проще защищаться. Попыталась махом забрать из руки Грознича картинку, но он был проворней и легко считал мой жест. Опередил, не позволив перехватить рисунок, и настоятельно махнул листом перед моим лицом:

– Можешь просто ответить на мой вопрос? Когда? Это? Было? Нарисовано? – пауза. – Как давно ты знакома с Войром?

– Это не он… – задохнулась возмущением, уже клея себя… потому что сама ни раз находила схожесть между оборотней и моим наброском.

– Он! – настаивал Грознич.

– Пфф… – упиралась я. – Это собака…

– Только у Крома одна из лап чёрная, а не серая, как остальные! – ткнул пальцем в картинку. – И это не собака, а оборотень… он крупнее, мощнее. И клыки… глянь на них! – почти рычал Шепс. – Окрас нестандартный потому, что Войр не чистокровный оборотень, но несмотря на это именно этот пёс несёт в себе самый сильный ген рода! – отчеканил упырь и опять уставился на меня: – Когда? – рявкнул, требуя ответа.

– Я, – голос предательски дрогнул, – мне было лет тринадцать. Мы с матерью только переехали в столицу, желая там затеряться. Но в тот день, возвращаясь домой, опаздывала… Свернула в тёмный проулок, где на мою неудачу, ко мне пристали парни. Тогда появился ОН! – неопределённо кивнула на рисунок в руке Шепса. – Он их едва на куски не порвал. Парни сбежали, а он… – перевела дух. – Я глупо решила, что он мой спаситель. Даже спасибо ему сказала, но он, ощерился злобно и… меня укусил.

Мне показалось, что Грознич заледенел. Таращился на меня и даже не моргал. Взгляд… морозил до костей.

– Это была не самая приятная встреча, – пробормотала, не зная, что ещё сказать. Или как оправдаться. – Зато очень памятная, – покривилась воспоминаниям. – После «знакомства» я ещё три месяца получала незабываемые ощущения от уколов от бешенства…

– Шутишь? – наконец