Одна из тех картин изображала чем-то встревоженного человека, что-то пишущего за крохотным столиком, и его жену, вышивающую на пяльцах, – помнишь такую? Подумай: существовал ли в действительности тот человек?

Да, на картине, вне всяких сомнений, существовал. В противном случае мы увидели бы на ней лишь юную, изрядно огорченную чем-то девушку, вышивающую в одиночестве.

Точно так же и с нами. Холм, на вершине которого я отыскал алтарь, действительно существовал – в круговороте, который мы столь часто склонны полагать единственно существующим, однако реален он не более чем столик на том полотне, и я сознавал, чувствовал это все время, пока Иносущий пребывал рядом.

Впрочем, нет, сознаю я сие и сейчас, а в то время… как бы тут лучше выразиться… считай, видел собственными глазами.

Теперь вообрази себе человека, разглядывающего картину и полагающего нарисованное настоящим. Вот на стене нарисована отворенная дверь, а за нею – соседняя комната, а в комнате стоит, плачет оборванный мальчуган. Идет он к ребенку, чтобы утешить его, останавливается, протягивает вперед руку, и пальцы его касаются разрисованной штукатурки. То же самое в присутствии Иносущего почувствовал и я. Коснулся пальцами штукатурки, и иллюзия утратила надо мною всякую власть.

Понятнее объяснить, извини, не могу. Старался измыслить что-либо лучшее, придумать, каким образом объяснить, что такое идти о бок с богом, подобно Чистику, или мне на вершине холма с алтарем, зная, что бог этот любит тебя, но… Возможно, позже еще придумаю, и если так, придуманное обязательно запишу.

Прежде чем двинуться дальше, должен еще рассказать, что коня своего нашел там, где привязывал, целым и невредимым, но обнаружил повсюду вокруг на снегу множество следов какого-то крупного зверя. Конечно, охотник из меня неважнецкий, и опознать отпечатки широких мягких семипалых лап я не смог, однако величину их оценил по достоинству. Может, гуртигр? В Гаоне мы их, бывало, травили, но, видимо, в этих краях они сами склонны охотиться на людей. Как бы там ни было, коня зверь обошел кругом с полдюжины раз, и лишь после оставил его в покое – взмыленного, дрожащего, но невредимого.

Вынув из кошеля остаток лепешки, я смочил хлеб вином, скормил коню, влез в седло и двинулся обратно. Ни разу еще не доводилось мне расставаться с другом в столь замечательном, приподнятом настроении!

Наш сын здесь, со мной, о чем я, помнится, уже говорил. Называет он себя Куойо… однако позволь, я начну с начала.

Сфидо и остальных я обнаружил едва ли в лиге от того места, где их оставил. Не сомневаюсь, ты помнишь, что, уезжая, я велел им продолжать путь, и путь они вправду продолжили, однако ушли не слишком-то далеко. Моему возвращению все (а если не все, то Сфидо уж точно) крайне обрадовались. Едва я спешился, Сфидо кликнул Куойо, а тот, подбежав к нам, отсалютовал.

– Инклито дал этому юноше коня и отправил к нам, – пояснил Сфидо. – Он говорит, ты хотел его видеть.

Я подтвердил: да, дескать, так и есть, и предложил Куойо пройтись.

– Прости, что увожу тебя от костра, – заговорил я, вместе с ним удаляясь от оного, – но мне нужно расспросить тебя о самых разных вещах. Разумеется, совершенно безобидных, однако посвящать в подобные материи тех, кого они не касаются, не слишком разумно. Ты ведь – один из юных бойцов, стоявших за живой изгородью, так? Из тех, кто запускал фейерверки?

– Так точно, сударь.

– А после того, как запас фейерверков иссяк, стрелял по атакующей кавалерии?

– Никак нет, сударь, – ответил он, – ружьем я разжился только после сражения.

– Вот как… Сюда ты прибыл из Бланко?

– Так точно, сударь.

– И родился в Бланко?

– Никак нет, сударь.

– Стало быть, в Грандечитте?

– Никак нет, сударь.

– Значит, в Ольмо или в Новелла-Читте? Или же, волею случая, в Сольдо – отчего нет? Взять хоть того же дюко Сфидо: родился он в Грандечитте, но большую часть жизни прожил в Сольдо, хотя сейчас бьется против своих.

– Я и не знал, что он дюко Сфидо, сударь. Обращался к нему «полковник Сфидо», как генерал Инклито.

– Уверен, он вовсе не возражал, иначе бы непременно тебя поправил. Где же ты родился, рядовой Куойо?

– Далеко отсюда, сударь, – негромко, еле слышно отвечал он.

Я, обернувшись, бросил взгляд в сторону костра. Сфидо и остальные сгрудились вокруг него так тесно, что почти заслонили огонь. Наши многострадальные лошади терпеливо подремывали, повернув морды к ветру.

– Уюта нам здесь не видать, – заметил я, – даже скромного, наподобие одеял и огня. Зима – не время для ведения войн.

– Мальчик… говор-рить, – посоветовал Куойо восседавший на моем посохе Орев, склонившись вперед и шумно захлопав крыльями. – Говор-рить… сейчас же.

– Он прав, Куойо. Уклоняться от вопросов ты, несомненно, можешь еще долго… однако не всю же ночь, – поперхнувшись кашлем, заметил я. – Не всю же ночь, да и зачем? Я ведь тебе не враг. Да, Жила считал меня таковым…

Куойо, вскинув голову, в изумлении поднял брови.

– Однако в итоге мы стали друзьями, даже когда дрались меж собой. Как тебя звали до появления в Бланко? Каким именем нарекли при рождении?

– Шкура, сударь.

– Шкура… Благодарю. По-моему, имя очень даже неплохое. Зачем ты сменил его?

– Затем, что мне никто ничего не рассказывал, сударь. То есть до того, как я пришел в поселение. Попалась в дороге деревушка, полторы дюжины домов, и там, когда я назвался Шкурой, меня отправили к местному сапожнику. То есть сказали: поговори вон с тем-то, он должен знать. Пошел я искать его, а он сапожником оказался. Посмеялся надо мной, но все равно помог кое-чем. Научил назваться Куойо, показал, как едят на местный манер, и после этого тамошние куда приветливей сделались.

– Хор-рошо! Хор-рошо! – закивал Орев с навершия моего посоха.

– И рассказали, что тебе требовалось узнать?

Куойо, кивнув, склонил голову на сторону, прислушался.

– Слышишь, сударь?

– Нет… разве что ветер свистит. А что слышал ты?

– Кажется, крупного зверя, сударь. Не лошадь.

– По-моему, это гуртигр, хотя обычно они не столь велики. Я видел сегодня его следы… а если не его, то кого-то подобного. Итак, едва ты сменил имя, тебе рассказали, что требовалось. Что же ты хотел выяснить?

Шкура снял с плеча пулевое ружье и щелкнул предохранителем.

– Ну, не совсем так, сударь. Не то чтоб все рассказали – просто старались помочь, да и держались без прежней настороженности.

– Мне они показались людьми весьма дружелюбными.

– А тебя, сударь, разве на самом деле зовут не Инканто? Вроде на местные имена похоже.

Этот вопрос я