Сам Жила (если, конечно, в отличие от отца, до сих пор жив) все еще на Зеленом. На Зеленом, а значит, до него не добраться, что, несомненно, подтвердит хоть тот же Гальярдо, друг Сфидо. Однако если мой опыт удастся, я с остальными наведаюсь в джунгли Зеленого завтра же ночью. И если сумею отыскать Жилу, непременно расспрошу его о найденном алтаре, дабы мы со Шкурой, в случае успешного возвращения на Ящерицу, смогли отыскать его сами: буде он окажется не менее замечательным, чем алтарь, указанный мне Оревом, его вполне стоит навестить не единожды.

С самого детства мне думалось, что молитвы у алтарей без жертвоприношения, если у тебя есть возможность свершить таковое, оскорбляют бессмертных богов. Окажись при мне тот длинный прямой кинжал с одним лезвием, который я обычно носил, будучи раджаном Гаона, пожалуй, я всерьез поразмыслил бы о принесении в жертву Орева… Конечно, мне вряд ли хватило бы духу зарезать его, но я невольно гадаю, что бы из этого вышло. Ну а конь, вне всяких сомнений, стал бы жертвой, достойной Великого Мантейона, однако пожертвовать им я не мог, не говоря уж о том, что ножа у меня (как я уже говорил) не имелось, как и возможности поднять коня на вершину холма.

Ничего, завтра я подыщу ему, бедолаге, конюшню или амбар. Амбар и сенца, а может, даже овса или кукурузы, хотя на подобную роскошь надежды невелики.

Отвергнув обе возможные жертвы, я решил хотя бы помолиться, будто перед святилищем. Преклонил колени на ровном, гладко отесанном камне у алтаря, укутал голову шейным платком и пробормотал пару-тройку молитв, которых еще не забыл.

В прошлом, если с молитвой не ладилось, мне становилось неловко: казалось, я уподобляюсь тому мальчишке из сказки, молившемуся, чтоб Иеракс унес в небо другого мальчишку, постарше, живущего по соседству, и сбросил его с высоты на голову какому-нибудь злодею. Сегодня дело обернулось иначе: молитвы мои оказались недостойными даже беззлобной насмешки Комуса. Учась в схоле, я однажды спросил, отчего духи, низвергнутые со Златой Стези, не могут спастись, прибегнув к молитве, и мне ответили, что молиться они неспособны – что, хотя мы, живущие, можем молиться о них, самим им по силам лишь изрекать слова молитв, и слова те, исходя из их уст, не влекут за собой ни малейших внутренних перемен. То же самое вышло и со мной. Стоя на коленях подле хладного алтаря, чувствуя его голод, я уподобился бесплодной женщине, жаждущей, но неспособной зачать, возляг она хоть с шестью дюжинами мужчин.

В конце концов я поднялся, задрал голову, устремил взгляд в хмурое зимнее небо.

– Со мной нет ножа для жертвоприношения, – заговорил я вслух, будто человек с человеком, – а если б и был, если б мой старый нож и остался при мне, как мог бы я отдать тебе Орева, приведшего меня сюда? Ты и без этого вскоре заберешь нас обоих. Вдобавок ты ведь не осудил – смею надеяться, не осудил – той жертвы, принесенной мной по просьбе Оливин!

С этими словами я развязал кожаный кошель, подаренный Волантой, когда мы выступали из Бланко, отыскал на дне кусок сольдовской лепешки, прихваченный с собою в дорогу, и, осененный мыслью поделиться с высшими силами простой пищей, которой мы делились с пленными в полдень, сполз вниз за бутылкой с остатками вина, лежавшей в седельной сумке. Следовало полагать, что второй подъем окажется куда тяжелее первого, но нет, опасения не оправдались. Конечно, я порядком устал, лодыжка болезненно ныла, а пальцы, замерзшие еще в пути, совсем онемели от холода, зато… зато пустота, переполнявшая сердце во время молитв, исчезла бесследно, как не бывало. Сердце мое исполнилось радости, и, мало этого, если бы кто-то из прежних наставников, появившись рядом, потребовал ответа, чему я рад, я лишь расхохотался бы над ним, нуждающимся в причинах да объяснениях для столь простых, очевидных материй. Я жив и даже не обделен попечением Иносущего, пусть даже ему прекрасно известно, что я за существо!

– Вот все, что у меня есть, – сказал я ему, подняв хлеб и бутылку над головой, показывая то и другое низким серым тучам. – Кланяюсь тебе сими скромными яствами и всем сердцем надеюсь, что ты не побрезгуешь разделить их со мной и моей живностью.

Разломив хлеб надвое, я положил половину лепешки на алтарь, полил вином и велел Ореву не трогать ее. Затем, слегка смочив вином еще кусочек, угостил им Орева, еще один кусочек сжевал сам, как следует приложился к бутылке, закупорил горлышко пробкой и убрал остатки хлеба в кошель.

Тут-то он и сошел ко мне, встал за моею спиной на вершине холма.

Вот незадача: готовился к описанию этой встречи с тех самых пор, как начал писать, а сейчас, когда время пришло, бессловеснее собственного коня!

Я знал: он здесь, стоит лишь обернуться, и я его увижу.

Знал я и о том, что оборачиваться нельзя, не позволено, что сей акт ослушания, хоть и будет прощен, не останется без последствий.

Прервал работу, чтоб поразмыслить, прогуливаясь вокруг лагеря. Орев в отлучке – умчался на поиски пропитания.

– Птичка – охотиться, – сообщил он, а я тут же вспомнил о Крайте, всякий раз улетавшем с лодки, после того как мы со Взморник уляжемся спать.

Оба дюко спят. Спит рядовой Куойо, и генерал Морелло, и кучер Инклито, и остальные штурмовики. Один только полковник Терцо, не успевший уснуть, со страхом взглянул на меня и поспешил притвориться спящим.

Однако все это неважно.

По-моему, рассказать тебе следует вот о чем, хотя рассказ и выйдет изрядно неточным. Явление Иносущего открыло мне иной, еще один круговорот. Не отдаленный, подобно Зеленому или Круговороту Длинного Солнца, где мы с тобой родились и выросли, но круговорот, существующий в той же мере, что и этот, здесь и сейчас, незримо окружающий нас в любую минуту. Многие скажут: его, дескать, не существует, но сие почти полностью противоположно истине. Истина в том, что сущее здесь, в этом круговороте, не существует по меркам того.

Представь себе картину. Помнишь чудесные полотна во Дворце Кальда? Помнишь, как мы с тобой шли анфиладами безлюдных комнат, сдергивая со всего вокруг запыленные покрывала, в изумлении таращась на богатую обстановку – особенно на картины? Помнишь, наверняка помнишь!

Так вот, Крапива, мы с тобой и сейчас там, во дворце, подобно Шелку с Гиацинт, по сию пору стоящим на коленях возле пруда