глубоких рвов перед нашими стенами, и несколько атакующих, спрыгнув вниз, попытались вскарабкаться на противоположную сторону, однако предприятия более безнадежного мне не под силу даже вообразить. Одного я как следует приложил по темечку навершием посоха и тем самым спас его от гибели: еще полсекунды, и ему наверняка вышибли бы мозги пулей.

Третья, последняя волна, по-моему, остановилась не менее чем в получейне от нас. Там составлявшие ее штурмовики дрогнули, всколыхнулись, паля и падая, а недолгое время спустя развернулись и устремились назад.

Инклито повел за ними в погоню резервы, нашу немногочисленную кавалерию – большей частью мальчишек и штурмовиков, вместе с ними оборонявших холмы. Вскарабкавшись на одну из наших стен, как незадолго до этого на приступку, и глядя им вслед, я опять пожалел о простенькой – пара линз, бронза да дерево – подзорной трубе, оставленной дома, на Ящерице. Горохом высыпавшая из холмов, орда вновь исчезала меж ними, преследуемая не столько нашим резервом, сколько размашисто шагавшими следом разрывами снарядов наших тяжелых пушек, далекими пятнышками угрюмо-черного дыма да недолговечными фонтанчиками пыли, казавшейся издали чем-то вроде желтоватой, словно моча, воды.

После этого из дел насущных нам осталась только зачистка. Немногие уцелевшие сольдовцы сдались – их следовало собрать вместе и обыскать, изъяв припрятанное оружие, а наших раненых перевязать, организовать уход, устроить как можно удобнее. Двое из стариков, согласившихся еще раз встать на защиту поселения, оказались врачами. Один из них, осмотревший и заново перевязавший мою рану за день до нынешнего сражения, получил ранение сам: сольдовская пуля так скверно размозжила его правую руку, что ее пришлось отнять едва ли не по плечо. Когда же с этим было покончено, он принялся помогать остальным, делая, что возможно, левой рукой и командуя женщинами, которых счел обладающими склонностью к врачеванию.

Одним словом, наше положение оказалось отнюдь не радужным, однако раненым сольдовцам пришлось куда хуже, поскольку внимания им мы, пока не управимся с собственными пострадавшими, уделить не могли. На нашей стороне преобладали ранения в голову, руки, плечи, и в этом смысле нам, можно сказать, повезло, так как многие из пострадавших женщин самым трогательным, самым непреклонным манером возражали против срезания с тела платьев и нижних рубашек, а ведь без этого зачастую было не обойтись.

Погибших мы уложили как можно благочиннее, за неимением лишних простыней с одеялами прикрыв их сеном, соломой и хворостом. К тому времени недолгий пасмурный день завершился, а с наступлением сумерек закончился и снегопад. Теплее вот, к сожалению, не стало – скорее, наоборот; на холоде раненые (особенно раненые сольдовцы) умирали один за другим, а мы, остальные, еле двигались от усталости. Немногим хватило сил разложить костерки и поужинать неприкосновенным запасом, обнаруженным при убитых сольдовцах. Большинству, и мне в том числе, хотелось только улечься – где угодно, лишь бы прилечь – и уснуть.

Едва я собрался удалиться в крестьянский дом, к нашему лагерю вышел первый отряд из поселения. Составляли его, большей частью, бойцы, защищавшие холмы вместе с Инклито – другими словами, те, кто бежал, в девяти случаях из десяти побросав оружие, чтоб укрыться за стенами Бланко. Не сомневаюсь, многие прошли через наши позиции, либо обогнули их стороной всего день-другой тому назад. Среди них оказалось и несколько офицеров. Этих я объявил арестованными, велел связать им руки, взять под охрану и усадить на снег, вместе с пленными сольдовцами, а остальным приказал взять пулевые ружья (благо оружия у нас теперь имелось в избытке) и присоединиться к нам.

Как только мы управились с первой группой, к нам явилась вторая, а к тому времени как мы разобрались и с ней, подошла третья. Наконец мы со Сфидо, не в силах даже разговаривать, удалились в дом, и, к немалому собственному удовольствию, обнаружили, что старуха-хозяйка затопила в нашей комнате печь. Сфидо уснул немедля, но я, обнаружив, что, несмотря на усталость, заснуть не могу, сел к столу, написал о том, как заметил в наших рядах мальчишку, весьма похожего на Шкуру с Копытом, затем поднялся, подошел к двери хозяйской спальни и, не услышав внутри дыхания старухи, постучался, однако ответа не получил.

Возвращаясь в отведенную нам комнату, как можно мягче переступая через тела множества спавших, устроившихся на полу поверх одеял, я услышал где-то вдали стрельбу, визг и вопли. Тут же подняв тревогу, я со всех ног, хотя искренне полагал, будто не в силах даже идти, устремился наружу и сделал в жарком бою, вспыхнувшем в темном лесу у реки, все, на что только хватило голоса вкупе с азотом.

Как мы впоследствии узнали от взятых в плен, менее сотни лейб-гвардейцев дюко отыскали место, где смогли перейти реку вброд, по горло в ледяной воде, подняв пулевые ружья с патронташами над головой. Невольно думаю: если бы предводители орды Сольдо измыслили и предприняли такую затею, сохранив орду в целости, дела для нас обернулись бы крайне скверно. На протяжении битвы я постоянно опасался попыток повторной атаки на наши позиции с правого фланга – либо силами свежих кавалерийских частей (откуда мне было знать наверняка, что у сольдовцев таковых нет?), либо пехотой. Две сотни человек с той стороны действительно не на шутку затруднили бы наше положение, а в каждой из трех волн, атаковавших с фронта, бойцов насчитывалось куда больше!

Минуту назад, улегшись навзничь, взглянул на звезды. Сколь же они холодны, сколь прекрасны, сколь далеки! Зеленый, как раз уходящий за горизонт, с виду кажется таким же холодным и почти таким же далеким, однако его изнурительной влажной жары я не забуду до конца жизни. Здесь нашим раненым грозила смерть от боли и холода, а там в любую царапину сразу же проникало множество неведомых хворей. Как ярко я помню те гниющие раны! Товарищи умирали, но гниль в их ранах продолжала жить, киша синими с желтым слизнями и полосатыми тварями, напоминавшими крохотных кальмаров…

Да что там раны! Стоило поднести к губам чашевидный лист с дождевой водой – глядь, в воде уже полным-полно тоненьких, точно нити, зеленых червей.

А вон, высоко в небе, Круговорот – еще одно холодное царство удушливой жары, и я бродил по нему ночами, тянувшимися дни напролет…

Ночами, во тьме, не видя над головой ни сих манящих звезд, ни сияния небесной тверди.

Знаю, Крапива никогда этого не прочтет – и, мало этого, сам спрятал бы от нее рукопись, сиди она сейчас рядом, по правую руку, – однако ж послать ей весточку, передать письмецо с Оревом, мне, при