из ущелья и развернуться в жидкую цепь. Синие мундиры падали на окровавленный снег.

Я поймал в прицел грузного сержанта, который, сорвав голос, лихорадочно проталкивал пулю шомполом и пытался собрать вокруг себя оглушённых людей. Тяжёлая британская пуля пробила грудь толстячка. Сержант крутнулся волчком и тяжело осел на камни.

Справа от меня, словно швейная машинка, застрочил револьвер Алексея Алексеевича. Три выстрела в три секунды. Трое британских стрелков, пытавшихся взять нас на мушку, повалились друг на друга. У штабс-капитана рука не дрожала.

— Целься в командиров, раз такой меткий! — ревел Чавчу сквозь грохот боя, явно обращаясь к штабс-капитану.

Коряки перезаряжались с поразительной скоростью. Их загрубевшие, лишённые чувствительности к холоду пальцы работали как часы. Второй залп ударил в ту часть колонны, где растерянно метались уцелевшие сержанты. Ещё несколько мундиров легли в снег.

Но британцы были элитой. Оправившись от первого шока, они попытались ощетиниться штыками и рассыпаться вдоль скал, ища укрытия. Они сбивались в кучи, мешали друг другу длинными ружьями, но их ответный огонь становился всё плотнее. Воздух гудел от летящего свинца. Каменные осколки, выбитые пулями, секли лицо в кровь. Я пригнулся, лихорадочно соскребая снег с затвора.

— Не палить в белый свет! — крикнул Алексей Алексеевич, перекрывая шум. — Цельтесь наверняка, патроны берегите!

Внизу, сквозь разрывы сизого дыма, я увидел, как десяток самых отчаянных матросов попытались прорваться вперёд, чтобы выйти из огневого мешка к открытому выходу из расщелины.

Чавчу, оценив угрозу, снова сунул в рот свой манок. Раздался резкий двойной свист.

С правого, самого крутого склона вниз с грохотом сорвалась заранее подрезанная масса снега и ледяных глыб. Небольшая, но невероятно плотная лавина рухнула прямо перед беглецами, наглухо забаррикадировав северный выход из ущелья многотонным завалом.

— Отрезаны! В мешке сидят! — кровожадно оскалился штабс-капитан, вгоняя новую обойму. — Ай да тойон, ай да сукин сын!

Британский офицер с окровавленной головой, чудом выбравшийся из-под завала, попытался перестроить остатки отряда в круговую оборону. Он размахивал длинноствольным револьвером Кольта, командуя построение «каре», но его приказ потонул в грохоте корякского залпа. Я поймал его широкую грудь в перекрестье прицела. Выдохнул, коротко помолился и выстрелил. Пуля ударила его чуть ниже ключицы. Офицер выронил револьвер, упал на колени и больше не поднялся.

Бойня длилась еще минут двадцать. Зажатые в каменной кишке, лишённые офицеров и возможности маневра, потерявшие больше половины убитыми и тяжело ранеными, остатки британского отряда сломались.

Побросав длинные лыжи, скидывая тяжёлые ранцы и ружья, чтобы не мешали бежать, около трёх десятков выживших солдат рванули назад, к южному выходу из расщелины, ведущему к бухте. Они карабкались по обледенелым валунам, поскальзывались на крови своих товарищей, в панике бросая раненых.

Кто-то из молодых коряков выскочил из-за камня, вскидывая гарпун.

— Стой! Не преследовать! — железным голосом скомандовал Чавчу, поднимая руку. — Пусть бегут. Пусть бегут и расскажут на своих больших кораблях, что их ждёт если снова сунутся.

Шум битвы стих, но в ушах всё ещё стоял звон.

Мы спустились на дно расщелины. Картина была жуткой. Идеально белый снег превратился в грязное, красно-чёрное месиво. Всюду валялись искорёженные английские ружья, разбитые лыжи и тела в синих мундирах. Кое-где стонали раненые. Я, стараясь не смотреть им в глаза, стянул шапку и перекрестился.

Чавчу стоял над телом первого убитого камнем офицера.

— Какие у нас потери, вождь? — спросил я, подходя ближе.

— Десять моих людей убиты, — глухо, без эмоций ответил тойон. — Пятнадцать пролили кровь. Пятерым совсем плохо, пули в груди. Духи сегодня сыты.

— При таком-то огне… Могло быть куда хуже, — вздохнул подошедший Алексей Алексеевич.

— Могло, — согласился Чавчу.

Он наклонился и вытащил из-за отворота шинели мёртвого британца плотный кожаный планшет. Открыл застёжку и развернул на ветру большой лист бумаги.

— Что там у них? — Штабс-капитан стоял чуть позади, а вот я заглянул через широкое плечо тойона.

— Карта, — процедил я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Это был подробнейший план полуострова. С невероятной точностью были размечены наши позиции, стоянки разных племён, отмечены глубины на подходах к порту из Авачинской губы.

— Кто-то хранит все яйца в одной корзине, — нахмурился я, постучав пальцем по карте. — Британцы готовятся к весеннему штурму Петропавловска. И теперь ищут пути обхода с суши, через тундру, раз уж с моря обломали зубы.

— Готовились, — кивнул Чавчу, сворачивая бесценную бумагу. — Мне даже обидно, что не по мою душу.

— Одно другому не мешает. Непокорных усмирить, заодно и местность разведать, — я устало покачал головой, закидывая тяжёлое ружьё на плечо. — У них в бухте стоит броненосный пароход. А в китайских портах к весне соберутся сотни солдат и фрегаты. Они придут снова, Чавчу. И тогда твои засады и сброшенные камни их не остановят.

Чавчу повернулся ко мне.

— Ты, казак, хочешь, чтобы я забрал своих лучших людей с пастбищ и отправил их в ваш деревянный город Петропавловск? Умирать там за ваши пушки?

— Я хочу, чтобы мы вместе защищали то, что стоит между нашими народами и рабством, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Тойон молчал долго. Ветер трепал полы его кухлянки. Затем он едва заметно кивнул.

— Слова твои имеют вес бревна. Хорошо. Я подумаю.

— У нас нет времени думать, — равнодушно отметил Алексей Алексеевич.

— Время есть всегда, белый человек, — отрезал тойон. — Вопрос лишь в том, на что ты готов его потратить.

Он сунул карту за пазуху и развернулся к своим воинам.

— Идём! Нужно собрать оружие англичан и положить наших братьев на нарты. Погребальные костры будут лизать луну.

В стойбище мы вернулись к вечеру. Собаки выбились из сил, люди молчали. Раненых перевязали, унесли в тёплые яранги. Дюжину убитых (двое умерло в дороге) уложили в ряд на свежих оленьих шкурах, лицом к востоку.

Я стоял у костра, растирал замёрзшие пальцы, когда ко мне подошёл Чавчу.

— Ты проводишь их? — спросил он. Явно имея в виду похороны. Я только молча кивнул. Тогда тойон повёл меня к месту погребения.

Тела уже обрядили. Покойников одели в лучшие кухлянки, мехом наружу, чтобы духи узнали своих. Лица закрыли капюшонами, чтобы мёртвые не смотрели на живых и не звали за собой. Рядом с каждым положили личные вещи: нож, трубку, кисет с табаком, маленькую фигурку духа-покровителя.

Вокруг суетились две старухи, которых называли «вороны». Лица их были вымазаны сажей, одежда была чёрной. Они обвязывали покойников по талии и выше локтей жгутами из сухой травы, что-то шептали, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Зачем трава? — спросил я у Чавчу.

— Чтобы душа не запуталась, — ответил тойон. — Трава это дорога. По