У Петра все в груди аж заклокотало от такой несправедливости, невольно защипало в глазах, но линии своей сотни он не покинул. В конце концов, отдавший приказ ротмистр остается со своими людьми, может, и на сей раз сумеет их вывести из горнила сражения?

Впрочем, он ведь и в прошлый раз вывел сотню, да только без Прохора…

Вдруг чуть впереди, из самого лаза раздался отчаянный крик:

– Поджигай!

А спустя пару ударов сердца из черного зева подземного хода показались несколько пушкарей, последние рванули к своим лошадям и тотчас подстегнули их, направляя скакунов к переправе. Неужто и они бегут? Но что тогда требовалось поджечь?!

Пётр не успел озвучить свой вопрос – земля под ногами вдруг вздыбилась, задрожала… И на его глазах высящиеся впереди бугорки вдруг взорвались с чудовищным грохотом! Взорвались, когда до татар осталось чуть менее, чем сто шагов, извергнув в сторону врага не только землю, но и густой каменный дроб!

Что удивительно, в детей боярских картечь не полетела. Видно, взрыв был направленный.

Отчаянно заржал под Бурмистровым испуганный Ветерок – он хоть и слышал ранее выстрелы пушек, и не един раз, но земляные бугорки рванули с куда большей мощью, чем простые полевые орудия. И только успокоив коня, Пётр заслышал самодовольный возглас Фанронина:

– А это, господа, земляные пушки полковника Баумана! Придумка свеев, но наш мудрец сумел с успехом повторить. Отходим к броду! Бьюсь об заклад, татары к нам больше не сунутся!

И действительно, испуганные взрывами крымчаки поспешно развернули лошадей, впервые столкнувшись с неизведанным оружием урусов, да и то, не все степняки смогли справиться с отчаянно испуганными животными. А ведь досталось степнякам крепко – взрыв земляных пушек, исторгнувших весь остаток картечи, единовременно унес жизни пяти сотен татар, не менее.

…В конце концов, переправа была закончена; рискнувших все же подойти к броду черкасов отогнали выстрелами из пушек, а рейтары и дети боярские без сил попадали на примятую траву. Воины еще не верили, что сумели-таки унести ноги и вырваться из западни! Но Бауман, Бауман!.. Вот же голова сей полковник!

Пётр и Василий счастливо улыбались, наблюдая за бестолково мечущимися под артиллерийским огнем мятежниками, но когда последние отступили уже назад, к берегу вдруг двинулись татары, тянущие за собой вереницу связанных полоняников, числом в сотню. И тут Бурмистров с ужасом узнал в одном из оборванных пленников Прохора Ушакова. Осунувшийся, весь избитый, исподняя рубаха в крови. Но ведь живой, живой!

– Прошка!!!

– Может, торговаться будут? – с надеждой предположил Василий.

– Выкупим! – твердо откликнулся Пётр. – Все с себя сниму и отдам, Ветерка отдам! Только бы выкупить…

– Эй, урус! – закричали с левого берега. – Как думаешь, что делать будем?!

Пленников поставили на колени. Многие пытались сопротивляться, но их принялись жестоко бить и все одно поставили на колени.

– Дадим двойную цену!

Бурмистров с надеждой обернулся на зычный голос. Ведь сам князь просит за русских ратников!

– А на что нам твоя цена?! Жизнь урусов нужна! Ваша жизнь! Их жизнь!

Татарин указал саблей на пленников.

Прохор почти ничего не видел из-за разбитого лица, он лишь чувствовал тугие веревки, которыми его связали, и понимал, что шансов на спасение нет. В его голове бушевали мысли, словно ревущий поток, несущий к неизбежному финалу. Воина трясло от холода.

Возрождая в памяти свою жизнь, он видел перед глазами мелькание ярких и тусклых образов. Воспоминания о далеких днях детства, когда бегал по полям, стрелял из самодельного лука. Когда мечтал о былинных приключениях, где он всегда одолевает врагов и выходит из любой схватки победителем.

Он вспоминал своих друзей, с коими они вместе прошли множество испытаний, и свою семью, всегда поддерживающую его в трудные мгновения.

Но теперь все это казалось таким далеким и недостижимым. Нереальным…

Воин пытался найти в себе силы и решимость, чтобы противостоять неизбежному концу, а в его сердце жарко пылал огонь надежды. Нет, не надежды спастись.

Надежды уйти достойно, не дав поганым удовольствия наблюдать за побежденным и трясущимся от страха русским воином! Убить они его могут, но сломить не должны.

В заплывших от побоев глазах была лишь тьма с небольшим лучом белого света. Так что Прохор не видел, как Бурмистров со слезами в глазах прижал к земле брыкающегося Шилова, бросившегося было в реку, чтобы в одиночку спасти товарища. Не видел, как в стороне опустился на колени Пётр Ворона, также со слезами читающий молитву за обреченных русских ратников, чтобы мучения их были скорыми и безболезненными, и чтобы Господь принял души их в Царство Небесное.

– Тройную цену!!! – донесся до ушей пленников рев князя.

Но татары лишь издевательски захохотали.

Трубецкой сжал кулаки. Он спас армию, он побил татар! Но сейчас он был бессилен… Впрочем, не совсем бессилен!

– Заряжай бомбы! Палить по моему приказу – в татар целься!

Но крымский мурза из-за хохота своих нукеров уже не расслышал яростного княжеского приказа, лениво поглаживая куцую бороденку:

– Можешь обещать хоть горы золотые. Ты нанес хану оскорбление! Оскорбление, что можно смыть только кровью! – мурза кивнул палачам, замершим за спинами пленников.

И Прохор понял, что настал его последний миг, мысленно ратник поспешил проститься с семьей и друзьями, с родной землей. После чего жарко зашептал разбитыми губами:

– Господи, помилуй! Господи, душу мою спаси! Сбереги родных моих и друзей! Все Твое – ни о чем не жалею!

Когда холодная сталь коснулась его шеи, точка света в щелочках заплывших глаз вдруг загорелась золотым светом. И стало тепло…

А с правого берега загремел приказ Трубецкого:

– Огонь!!!

Глава 14

– Жри, урус!

Ахмед немного знает язык московитов, ведь большая часть рабов на галере с Руси Московской да Малой Руси. Жилистый и сухощавый турок с гнилыми зубами и поганой такой ухмылкой (да вечно блуждающим взглядом заядлого курильщика мака) бросил перед Семёном сухую лепешку. После чего все же смилостивился и поставил перед гребцом также глиняную чашку воды, заполненную едва ли до половины. Не расплескав ее содержимого и даже не плюнув внутрь.

Возможно, впрочем, его «милость» связана с тем, что Юсуф – молчаливый здоровяк с цепким, холодным взглядом матерого душегуба – внимательно следил за раздачей пищи. Юсуф, он из числа погонщиков, тех, кто беспощадно сечет гребцов плетью тогда, когда туркам нужно, чтобы галера шла быстрее. Ну, или же в любом случае неповиновения галерных рабов. Спина Семёна Орлова познала плеть как крымских татар, гнавших урусов на невольничьи рынки, так и подручных