не успел. Но во время перехода через Перекоп видел их. Вроде вои, как вои, разве что облачены в одинаковую одежку (ровно стрельцы, ага), и сабельки у них странные – короткие и с изогнутым внутрь лезвием, да без гарды, ятаганами называются.

Но главная особенность турецких янычар заключалась в том, что корпус их изначально набирался из детей-христиан покоренных народов, и что долгое время последним запрещали иметь детей. Вот сам Семён только диву давался: неужто те еще, прежние янычары могли позабыть о доме и родных, о семьях, с коими их разлучили? Неужто смогли простить туркам, что их силком обрезали, заставив отказаться от света истинной христианской веры? Сам Семён на месте такого янычара развернул бы оружие против осман при первом же удобном случае.

Но, в конце концов, то дети, ну а что же взрослые мужики? Нешто турки могли довериться тем, кто уже однажды предал отцовскую веру, подобно Ахмеду? Так ведь предавший раз предаст и снова… И все же на совсем краткое мгновение слова валаха внесли смуту в сердце бывшего рейтара: ну а вдруг получится, вдруг это тот самый знак свыше, путь к спасению? Какая разница, в конце концов, примет новую веру Семён или нет, если в душе он останется христианином и будет молиться Пресвятой Троице? Вон, станет турецким водоносом вместе с Ахмедом, а как подойдет галера к Азову (ведь уже вошли в Сурожское море!), так раздобудет Орлов ключи от кандалов, освободит соратников по несчастью. Да вместе на осман-то ночью и навалятся! Гребцов на галере все одно ведь больше, чем албанцев абордажной команды.

А ежели не сложится, и будут турки пуще прежнего сторожить невольников… Так хотя бы самому уйти с проклятой галеры в Азове и податься к казакам донским, да покаяться у батюшки за то, что для спасения жизни земной совершил грех ложного вероотступничества.

Словно угодивший в путы заяц, забилась в голове Семёна отчаянная надежда, заставив его замереть соляным столбом с выпученными глазами. И Ахмедка, правильно оценив состояние Орлова, с едкой усмешкой вопросил:

– Ну что, урус? Готов к обрезанию?

– Нет.

Семён ответил твердо и однозначно. В одно мгновение все встало на свои места – с Ахмедом Господь послал ему вовсе не возможность обрести свободу, а испытание на прочность, на верность истинной христианской вере. Вере отцов. Коварный Ахмед наверняка подговорит капитана на всякую подлость, например, чтобы перед обрезанием Орлов выкинул нательный крест иль плюнул на него, наступил. Попрал! Такая подлость ведь вполне в его духе.

А может, замысел коварного валаха, чей разум извратило курение мака, еще черней и вероломней? Может, помимо топтания креста он предложит Семёну доказать свою верность новым господам и, к примеру, запороть того же Петра, бывшего соседом по гребной скамье? Да не просто всыпать тому плетей, а запороть до смерти, пролив христианскую кровь. Тем самым прочно привязав Орлова к османам и навеки отвратив его от недавних товарищей по несчастью.

Так что ответ Семёна был совершенно тверд, он для себя все понял и решил. Земная жизнь и спасение из полона не могут быть выше жизни вечной и спасения бессмертной души! А раз так, нужно стоять на своем до конца, оставаясь верным христовым воином. Даже если отказ его приведет к смерти, в конце концов, смерть земная также есть путь спасения из полона… А уж если придется пострадать за веру, за Христа – то это и есть верная дорога к спасению вечному!

…Орлов едва успел закрыться предплечьями от летящей в лицо ноги Ахмеда. Закрыться не от «дружеского» пинка османа, а от крепкого, полноценного удара, способного и юшку из носа пустить, а то и вовсе потушить свет в глазах гребца. Пусть и ненадолго.

– Собака! Грязная, вонючая собака! Что думаешь, ты лучше меня, вернее меня, вшивый пес?! Я расскажу Миран-бею, что ты последними словами ругал Аллаха, и тогда… Да как ты смеешь закрываться руками, урус?!

Но Семён не просто закрывался руками, пока любитель мака хаотично бил его, бессильно пытаясь задеть его голову, о нет! Он из последних сил сдерживал себя, чтобы не вцепиться в шаровары Ахмеда, одним рывком бросив его на доски палубной перемычки, разделяющей гребные скамьи. А уж там… Там бы Семён успел призвать валаха к ответу за эти самые удары. Да за бесчисленные оскорбления и издевки, за плевки в его воду, что все одно приходилось пить, за плети. Семён бы успел, и видит Бог, он уже практически решился забрать жизнь османа, заодно пожертвовав и своей. Но тут вдруг рейтар уловил тихий, едва слышимый всплеск воды за спиной, у самого борта галеры. И словно бы дернулось его весло от легкого толчка, а затем и весло впереди, и еще одно… Крупная рыба? дельфин?! Все может быть, вот только последние, коли уж плещутся, то бьют по воде куда громче.

А еще мгновенно обратившийся в слух Семён словно бы уловил едва-едва различимый скрип уключин. И понял заодно, что все внимание ночной стражи, одуревшей от скуки и желания спать, приковано сейчас именно к валаху, подарившему часовым хоть какое-то развлечение. Вон, с носа галеры послышался негромкий смех и подбадривающий крик кого-то из осман.

Ну что, послышалось или нет?! Действительно ли казачий струг притирается сейчас бортом к галере, или Семён уже помутился рассудком, словно путник, заблудившийся в пустыне?

Ну, была не была, нужно решаться!

– Грязный пес тут один, Ахмед. Пес, предавший свой род и веру предков! Беззубый пес, способный лишь вилять хвостом у ноги господина.

Валах аж отступил назад от неожиданности, но тут же потянул из-за пояса кривой кинжал, чей клинок поймал отблеск пламени факела, горящего на носу корабля. Но ведь темнее всего ночью как раз под пламенем лучины…

– Ты заплатишь кровью за свою дерзость, урус!

О том, что галерные рабы есть собственность капитана, и что за бессмысленное убийство одного из них сам Ахмед может угодить на гребную скамью, любитель мака явно позабыл. Он решительно шагнул вперед – и невольно отпрянувший назад Орлов уперся спиной в едва слышно охнувшего Петро, давно уже проснувшегося от перебранки. Но тут Семён заслышал какой-то неясный стук с носа галеры.

Решаться!

– Погоди, Ахмед!

– Нет, грязный пес, нет тебе пощад… А-а-а!

Попытавшись отвлечь валаха (а заодно уж и турецкий дозор!) громким вскриком, Семён вдруг рванулся вперед, к самому краю гребной скамьи. И прежде, чем Ахмед успел бы отпрянуть, схватил его за низ шароваров, сильным рывком дернув ноги османа на