себя. От неожиданности тот не успел среагировать и, отчаянно завопив, тяжело рухнул спиной на доски настила, уже приглушенно охнув от боли и выронив кинжал.

– Тейлике!!!

На носу послышался отчаянный крик дозорного, предупреждающего об опасности. Вот только неясно, заметил ли тот нового врага или же причиной крика стал Семён, напавший на Ахмеда. Орлов об этом уже не думал, боясь опоздать, он рванул валаха к себе и с яростью вцепился пальцами тому в горло. Отчаяние и страх заставили бывшего рейтара действовать быстро и решительно, наверняка. А вся его ненависть к татарам и туркам, лишившим русича свободы и посадившим его на гребную скамью, вся ненависть к мучителям обратилась теперь на Ахмеда. И прежде чем вцепившийся в Семёна Петро смог бы оттащить его от османа, крепкие, жесткие пальцы галерного гребца буквально раздавили гортань валаха, сломав тому кадык. Несмотря на все отчаянные попытки последнего разжать смертельную хватку Орлова.

Да и весь бой с Ахмедом на самом-то деле длился лишь несколько кратких мгновений.

– Алла!!!

– С нами Бог!!!

Заполошный крик прозевавших ворога турок перебил дружный клич донских казаков и раздавшийся на носу галеры густой залп самопалов! Бывший рейтар по достоинству оценил слитность выстрелов, ударивших по туркам буквально в упор. Орудийную надстройку заволокло густым дымом, но Орлов был совершенно уверен в том, что сопротивление турок там уже подавлено, и схватка с донцами закончилась, не успев начаться. И если он и ошибся, то ненамного – в густом дыму, помимо протяжного визга раненых, послышалась брань, и раздался звон клинков. Но тут же к хвосту корабля устремились вырвавшиеся из дымной пелены казаки.

Их появление было столь пугающим, что иной суеверный и впечатлительный человек поспешил бы зажмуриться и в панике бежать от сверхъестественных порождений ночи. Впрочем, таковых среди албанцев не нашлось, и теперь уже донцов встретил пока еще куцый залп часовых, раздавшийся с кормы. И тут же кто-то из казаков с криком упал на помост-куршею промеж гребных скамей.

Кроме того, навстречу нападавшим метнулся здоровенный осман, в котором Семён узнал Юсуфа, с ужасом разглядев в руках надсмотрщика здоровенный тромблон. Иначе – дробовую пищаль, оружие с коротким, но широким стволом, заряженное не пулей, а картечью.

Особенно убойной на близком расстоянии.

Абордажная команда галеры Миран-бея насчитывала ровно тридцать пять человек. Плюс дюжина пушкарей, пусть еще два офицера… Пушкарей, ночующих на носу, можно уже и не считать, но опытные албанские стрелки вполне способны проредить донцов, стреляя с кормы. Хотя зарядить их мушкеты в ночи, при свете лишь факела, не так-то просто. Но ведь Юсуф же как-то смог!

Хотя, скорее всего, надсмотрщик просто припас заранее заряженный тромблон на случай внезапного восстания рабов.

Между тем один казачий струг вряд ли несет больше трех десятков воинов. А сколько их напало на галеру, один или два? Может, сразу три? Но это вряд ли – выстрелы слышатся и на двух соседних судах осман. Так что на галере Миран-бея силы наверняка равны.

И ведь на помощь гребцов казаки могут рассчитывать, лишь только если рабы освободятся. Зато картечь из тромблона одним единственным выстрелом способна переломить ход боя.

Храбрый Юсуф рванул навстречу врагу, не обращая внимания на гребцов. Семён по обыкновению своему сжался в непритворном ужасе при приближении грозного надсмотрщика, но вряд ли последний потратил бы столь ценный заряд дроби на раба именно сейчас. Даже несмотря на убийство Ахмеда. И осознав это, Орлов уже в последний миг рванулся к албанцу, едва-едва дотянувшись ладонью до его стопы. Но успел перехватить ногу, успел, очень вовремя подцепив ее на шаге, буквально подсекая османа. И потерявший равновесие турок полетел носом вперед, тяжело грохнувшись на куршею.

А вот тромблон при падении так и не выстрелил.

– Хватай его, братцы, пока не очухался! У него ключи от кандалов!

Отчаянного призыва Семёна оказалось достаточно, чтобы замешкавшиеся гребцы сразу в несколько рук вцепились в зарычавшего от ярости албанца. Как же, грязные рабы посмели напасть на грозного Юсуфа-батыра! Храброго воина и безжалостного палача, чей кнут рассекает человеческую плоть до самых костей! Но мгновение страха перед надсмотрщиком в русских гребцах сменилось отчаянной решимостью бороться за свободу, едва они услышали про ключи от кандалов. Так что Юсуфа одним могучим рывком затащили на гребные скамьи, где кнут с его пояса сорвали, стянув вокруг шеи, а собственный кинжал албанца тотчас вогнали ему под ребра.

Пожалуй, самая страшная ярость – это ярость галерных рабов, вступивших в бой! И вряд ли кто умеет ненавидеть сильнее, чем гребцы, прикованные к веслу турецкой галеры, напавшие на своего палача. Но вот Семён, выплеснув на Ахмеда первый, самый отчаянный заряд злости, в убийстве Юсуфа уже не участвовал, он действовал куда более обдуманно, громко воскликнув:

– Тромблон… Самопал турецкий дайте мне, скорее!

Для верности Орлов пихнул в спину Гришку Прокофьева, сидящего впереди, и последний, смекнув, о чем просит его рейтар, дотянулся до вражеского оружия, трясущимися от возбуждения пальцами передав его Семёну. А натасканному бароном Фанстробелем солдату хватило всего мгновения, чтобы понять – албанец не успел взвести курка с зажатым в нем кремнием, потому-то дробовая пищаль и не пальнула. Мгновенно взведя курок, Орлов для верности ударил основанием приклада по скамье, наверняка ведь порох и картечь растряслись в стволе. После чего рейтар поспешно развернулся к туркам, уже ринувшимся навстречу казакам с ятаганами да саблями в руках.

Семён мгновенно утопил приклад тромблона в плечо и навел ствол по выступу-мушке на ворогов. После чего с мрачным, ни с чем не сравнимым торжеством нажал на спуск.

Как же оглушительно громко ударил выстрел дробовой пищали, с какой же силой лягнул приклад в плечо Орлова! Он аж закусил губу от боли, но хлестнувший по ушам крик увечных турок заставил Семёна позабыть о ноющем плече. Получилось! Получилось помочь братьям-казакам, теперь бой всяко легче пойдет!

– Ключи от кандалов, Семён! Давай скорее!

Бывший рейтар на мгновение замер, приняв из рук Гришки Прокофьева ключ к свободе, буквально. В глазах его помутилось от влажной пелены – миг, о котором так мечтал Орлов, миг, о котором он так долго и усердно молился, ради которого боролся за жизнь и терпел все лишения… Этот миг настал!

И когда ключ лязгнул в замке кандалов Семёна, и они рухнули вниз, когда Орлов почуял, наконец, давно позабытую, даже пугающую легкость в руках, он горячо зашептал:

– Благодарю Тебя за все, Господи! За все лишения, что открыли мне глаза, что дали познать врага! За живот, что