от Семёна, свистнула еще одна стрела. Но доверившись Божьему промыслу, он упрямо нацелил мушкет на замершую особнячком группу татарских лучников, опустив мушку к коленям степняков. Ведь на таком расстоянии пуля полетит заметно выше прицельной точки.

Указательный палец Орлова мягко лег на спусковой крючок и так же мягко потянул его на себя, как только раздалась долгожданная команда:

– Пали!!!

Глава 17

После третьего залпа сопротивление татар было окончательно подавлено. Немногие уцелевшие крымчаки бросились бежать вслед за уходящими со стойбища женщинами и детьми, но уйти им никто не дал – казаки уже обогнули кочевье, перекрыв татарам все пути к отступлению. Не смогли отбиться и малочисленные пастухи, приставленные к конскому табуну и отарам овец. Кто-то, конечно, догадался вскочить на коня, пытаясь бежать, но свинцовые пули казачьих пищалей оказались быстрее.

Разве что сам Семён в душе подивился тому, как же метко бьют донцы!

Пленных согнали обратно на стойбище, крепко избитых, залитых кровью татар в рваных халатах скрутили без всякой жалости и так туго связали, что у последних руки посинели. Мужиков брали в полон неохотно, и то лишь по необходимости – выпытать расположение соседних кочевий. Причем пытать донцы собрались всех уцелевших разом, но по отдельности, чтобы татары не успели сговориться и пустить казаков по ложному следу.

С бабами и детьми поступили не в пример мягче. За исключением каких-то совсем уже невменяемых старых бестий, в ярости бросившихся на казаков в надежде выцарапать тем глаза (и «успокоенных» прикладами), никого больше не трогали и не били. Просто согнали на ровную площадку промеж шатров, вбили в четырех концах ее колья в человеческий рост, да натянули промеж них пеньковые канаты… Невелика преграда, но даже она помешает полоняникам резко броситься бежать во все стороны, коли те замыслят какую глупость. В остальном же – вокруг загона пленных теперь разбита стоянка казаков, попробуй, утеки…

Однако среди недавних галерных гребцов, к тому же разгоряченных боем, нашлось немало тех, кому столь мягкое обращение с полоном показалось явно несправедливым:

– Что с татарвой цацкаться! Пустить под нож всех выродков, да вся недолга!

– Охолони, «под нож»! Татары всех наших полоняниц насильничали без счета, так что сперва надобно и их баб попробовать!

– Верно! По кругу пустим – а затем на кол! Да так и оставить в назидание поганым! Ужо татары-то наших баб и детишек без всякой пощады резали.

Сам Семён, хоть и натерпелся лиха в неволе, а все же внутренне не был согласен с резней женщин и детей. Те ведь в поход на Русь не ходили – разве не так?! С другой стороны, про «попробовать» татарок он ничего против не имел. Так уж вышло, что прежде, чем поверстали Орлова в солдаты, жениться он не успел, а следовательно, ни разу с бабой-то и не был. И поскольку вопрос с «попробовать» татарских девушек и молодых женщин он счел решенным, то уже приметил для себя невысокую гибкую девушку с на удивление большими пугливыми глазами.

Однако Семён явно поспешил с выводами.

– Ты! Баб снасильничать да на кол посадить, так, говоришь? И кто тогда здесь поганый, а?!

Прямо напротив гребцов, стоящих ближе к Семёну и громко обсуждающих будущую участь полона, остановился есаул, мгновенно заткнувший одного из бывших рабов. После чего Григорьев перевел тяжелый взгляд на второго, ткнув в него на диво длинным и чуть кривоватым указательным пальцем:

– Ты! Сам будешь детей малых резать? Как скот?!

Невысокий жилистый малый упрямо вскинул подбородок:

– И буду! Да у меня вся родня в Крыму сгинула, так я без пощады…

Казак взмахом руки заткнул говорившего, веско бросив в ответ:

– Коли готов малых детей резать, значит, ты нелюдь бездушная, и среди казаков тебе места нет. Вот тебе Крым, вот тебе сабля да самопал. Иди на все четыре стороны, мсти за своих. Но без нас.

Вот теперь испуганно осекшегося невольника действительно проняло. А Прохор возвысил голос:

– Слушайте все и мотайте на ус! Казаки – это вольные воины Христовы! И с бабами да детьми мы не воюем! В походе у нас – сухой закон. И запрет не только на хмельное, но и на всякое «общение» с бабами! Кто остается с нами и ослушается, напьется кумыса иль татарку снасильничает, того самолично изведу смертным боем!

У Семёна от удивления аж глаза на лоб полезли, а Григорьев между тем продолжил:

– Если девка какая глянулась, дозволяю взять с собой на Дон, в жены взять. Но помните и иное – мы заберем сперва всех невольников, кого сможем вызволить, а уж коли останется еще место, только тогда возьмем и полон татарский.

Оглядевшись, Орлов нашел глазами дальнего родича, опершегося руками на дуло пищали и следящего за есаулом со снисходительной улыбкой. После чего подошел к нему, негромко вопросив:

– Слушай, Митрофан, он что – серьезно?!

Казак с искренним удивлением взглянул на Семёна:

– Ну да. Я же говорил, у меня жена из турчанок…

– Да нет! Он серьезно сейчас говорил, что мы татарок не тронем, и что запрет в походе распространяется не только на хмельное, но и на баб?

Донец с легкой улыбкой пожал плечами:

– Серьезно.

Семён на мгновение потерялся, не зная, что ответить, но тут же вспомнил отцовские да дедовские рассказы.

– Однако же в Смуту, как я слышал, лисовчики и прочие казаки такие дикости с женщинами творили, что и подумать страшно!

Митрофан тяжело вздохнул, нахмурив лоб:

– Про Смуту… Лисовчики – это ведь вор на воре и вором погоняли. Самые нелюди к Лисовскому на службу шли, из тех, у кого уже никакого света в душе не осталось.

Родич на мгновение прервался, обдумывая свои слова, но вскоре продолжил:

– Конечно, я не могу сказать, что донцы не служили самозванцам, то будет неправдой. Но ведь и обманул Гришка Отрепьев не только наших! Все видные бояре ему присягнули и служили… Да и потом, ведь разве под Москвой наши казаки не выручили Пожарского? Выручили и славно бились с ляхами! А все грехи Смуты донцы искупили под Азовом. И все одно ведь с бабами озорничали все больше воры да черкасы.

Семён, немного помолчав, все же с легким недоверием заметил:

– Выходит, вы действительно считаете себя воинами Христовыми и так строго блюдете запрет в походе?

Митрофан пожал плечами:

– Воином Христовым, как я слышал, ребенка нарекают сразу при крестинах в храме. А вольные мы потому, что лично свободны и сами выбираем, кому служить, хоть и признаем над собой