трижды повторил движение, останавливая клинок лишь у самой вязанки. – Таким образом я разгоняю саблю, даю ей требуемую силу. Чтобы она и сквозь тело прошла, и пансырь аль мисюрку разрубила.

Семён понятливо кивнул.

– Но не менее важен наклон, под которым лезвие твоего клинка встречает препятствие. Ведь даже если ты сумеешь разогнать саблю, но рубанешь ею криво иль косо, то и удара не будет – так, толчок. Попробуй пока медленно…

Семён в одночасье загорелся еще старой своей мечтой освоить клинок, и принялся покуда медленно, старательно повторять движения, что показал ему Митрофан. Поднял саблю через левый блок, вскинул в защите над головой, а после крутанул кистью, опустив под косым углом к вязанке прутьев. И еще раз, и еще! Получалось вроде нормально, но родич смотрел на Орлова с неудовольствием, наморщив лоб.

Наконец, казак махнул головой:

– Ладно, а теперь попробуй рубануть быстро. Постарайся рассечь как можно больше прутьев.

Донец не успел договорить – хищно свистнула в воздухе татарская сабля, устремившись к лозе! И вгрызшись в вязанку, застряла, перехватив примерно половину прутьев, да пронзила вдруг запястье Семёна острая боль.

– Ого-го! А неплохо-то для первого раза!

Митрофан с удивлением воззрился на разваленную до середины вязанку, после чего добавил:

– Это ты, почитай, не просто порезал ворога или оглушил – это уже, почитай, тяжелая рана! Но смотри – клинок застрял, он и в теле застрял бы. Вот как извлечь, да? А ты чуть вперед навались всем телом, да резко потяни саблю вниз, к себе, в одно движение!

Семён, стиснув зубы от беспокоящей боли в запястье, сделал все в точности, как подсказал ему родич: надавив на саблю, он рванул ее к себе и вниз. И ведь застрявший клинок довольно легко освободился, развалив еще пару прутьев из связки. На что казак довольно заметил:

– Вот ты сейчас не рубил, а почитай, резал. Однако опытные рубаки могут это все в одно движение сделать – рубануть саблей да протянуть ее по телу ворога, рассекая плоть. Называется это удар с протягом.

Семён только кивнул, замерев перед своим наставником с обнаженным клинком в руке, а тот вновь указал на перевязанные прутья, часть которых уже опали вниз после удара Орлова.

– Я, может, чуть толстоватой сделал вязанку, так ты сейчас попробуй рубануть повыше. Если сможешь развалить хотя бы половину ее…

Митрофан вновь не успел закончить, ибо вновь свистнула в воздухе сабля, устремившись к лозе. Удар сердца – и вот уже оставшиеся прутья посыпались на землю, срезанные трофейным шамширом, словно бритвой какой.

Но вошедшему в раж Орлову все мало, вновь режет воздух его клинок, мгновение спустя вгрызшийся в вязанку в толстой, нижней ее части. Семён рубанул под нужным углом, инстинктивно приподнявшись на носочках и выгнувшись в спине перед ударом, да завернул плечи и направил вес тела к земле. А как только почуял сопротивление занывшей кистью, так сразу же рванул саблю на себя и вниз, рассекая последние уцелевшие прутья.

Родич удивленно вытаращил глаза, с изумлением воскликнув:

– Неужто с протягом рубанул? Да всего с третьей попытки?!

Семён и сам не понял, как у него так ловко получилось, а Митрофан даже обнял своего ученика:

– Ну, брат лихой, не иначе в тебе казачья кровь взыграла, память пращуров проснулась! Ты говорил, что в первой же сече смог одного татарина уколом палаша достать? Честно сказать, я тебе особо не верил… Но вот теперь верю!

Казак широко улыбнулся, на что Орлов осторожно вопросил:

– Все, выходит, закончилась моя наука?

– Аха-ха-ха!

Донец искреннее рассмеялся, аж до слез. И только протерев глаза, ответил уже более серьезно:

– Понимаешь, брат, тут такое дело… Казак сколько воюет, столько и учится владеть саблей, покуда жив.

Уже и сама тень улыбка сошла с губ Митрофана, а взгляд его стал напряженным, пристальным, тяжелым:

– Вот я разок видел, как Прохор крутит в руках две сабли разом, заворачивая перед собой круг режущих воздух клинков. Да столь стремительно он это делал, что, верно бы, и стрелу сумел перехватить в полете! Однако же такое мастерство лишь характернику и доступно. Но иные казаки могут одним ударом обезоружить противника, рубанув точно по заставе вражьего клинка. И я это умею, и тебя позже научу!

У Семёна глаза зажглись от восторга, а вот очи донца словно бы затуманились:

– А однажды польский шляхтич прямо на моих глазах столь ладно закрутил сабелькой чужую… Дело как было? Лях отбил удар черкаса, силой опустив казачий клинок к земле, да после вдоль лезвия его собственной саблей повел ловким таким, скользящим движением. А после вдруг резко вскинул свою саблю вверх, рванув заодно и чужую, – только и взмыла она в воздух, словно птица какая! А запорожец-то без меча остался…

Митрофан запнулся, видно, вспоминая ту сечу, и когда молчание затянулось, живо представивший схватку Семён с придыханием спросил:

– А дальше – дальше-то что?

Взгляд родича прояснился, и тот поспешил закончить свой сказ:

– Ну, черкаса-то лях, ясное дело, срубил. Да тут уж и я сбоку налетел, и прежде чем шляхтич успел бы клинком закрыться, я коротко и без затей ударил его по голове. Не особо-то и сильно! – тут Митрофан для верности показал рубящий сверху прямой удар, словно топором по полену. – Но рубака тот успел шелом обронить; побежала кровушка по челу, а лях замертво пал наземь. Что дальше с ним было, то мне неведомо. Вряд ли я насмерть его зарубил, но ведь после могли и лошади затоптать, и добить его какие воры. Иль от раны умер, коли воспалилась. А может, посейчас жив и здравствует, и хочет казака Митрофана Орлова живота лишить!

Семён удивленно и некоторым даже недоверием воззрился на родича – но донец как-то хищно, по-волчьи усмехнулся, словно клыки оскалил, вспоминая памятный бой. Отчего загорелое лицо его исказилось, а пшеничного цвета усы воинственно затопорщились. Но спустя удар сердца казака отпустило – и он как ни в чем не бывало продолжил наставлять Семёна:

– Ты пойми, судебный поединок или дуэль шляхтичей, где хитрые удары вернее всего срабатывают, не есть рубка, особливо рубка конная. В конной же сече, когда сошлись два отряда лицом к лицу, такая смута начинается… Успей первым ударить – будешь жив! Успей ворога первым заметить, перекрыться от его клинка – будешь жив! Рубани супостата по спине иль голове сзади – и выживет уже твой товарищ.

Сделав короткую паузу, Митрофан шагнул к высокой палке, единственно вкопанной в землю шагах в пяти в стороне.

– Я тебе