не хотелось после нее так сильно пить… Семён с сомнением посмотрел на бурдюк, заполненный кислым и шипучим татарским напитком, приготовленным из кобыльего молока. Поначалу-то он показался ему очень даже недурственным, и Орлов успел уже опустошить половину бурдюка, да только ныне солнце согрело содержимое бурдюка, отчего последний как-то страшновато вздулся. Прокис напиток аль забродил? Проверять не хотелось, хотелось чистой ключевой воды, да только не так ее и много в татарском кочевье, питаемом всего парой колодцев.

К скуке добавились усталость и сильное желание спать – неспешная езда убаюкивала, а ведь встали казаки еще до рассвета. И как бы ни пытался Семён держать глаза открытыми, но сытая тяжесть в животе и размаривающий зной сделали свое дело: веки рейтара сами собой сомкнулись, и стал он клониться все ниже к холке коня, подрагивая всем телом. Эх, если бы не полдень, то хоть какую-то тень можно было бы найти у подошвы соседнего холма, прикрывшего обзор всаднику. Даже легкая, едва уловимая свежесть взбодрила бы русского воина.

И хотя спать в седле Семёну ранее не доводилось, но некрепкая эта дрема сильно смахивала на сон, что настигал невольника на беспокоемой легкими волнами галере. Но все же очередной сильный толчок – то ли кобылка кочку перепрыгнула, то ли оступилась – заставил Орлова открыть глаза…

Мама дорогая! Да впереди ведь татары показались, выехав навстречу русичу из-за склона холма!

У бывшего рейтара от изумления округлились глаза, и тотчас он бросил вороватый взгляд назад, в сторону казачьего разъезда, держащегося в сотне шагов позади. Но десяток донцов, следующих в дозоре, как назло, скрыл холм. А ведь они должны были прийти ему на помощь при необходимости!

Вообще, по замыслу есаула, Семёну поручалось изобразить бегство от якобы преследующих его донцов – как только сам Орлов заприметит татар. Однако же путь, общее направление которого указал Прохор, лег сквозь холмистую местность, и увидеть крымчаков заранее не удалось. Тех скрыла возвышенность, а сами степняки наверняка заметили, что всадник дремал в седле; ну какая теперь погоня?

Тотчас понял сметливый крестьянский ум и иное – одинокий всадник, в загорелом лице которого вблизи легко узнаются славянские черты, все же может сойти за «тума» и не вызовет у ворога особых опасений. Но как только из-за изгиба холма покажется неспешно идущий казачий разъезд, татары все поймут.

И быть тогда Семёну Орлову нашпигованным стрелами, словно подушке для иголок.

– Салям алейкум!

Вскинув правую руку вверх в приветственном жесте, рейтар улыбнулся насколько возможно широко, бросив коня вперед – но не галопом, что могло бы насторожить татар, а легкой рысью. Степняки, как один, вскинули правую руку в ответном приветствии, нестройным хором провозгласив:

– Алейкум салям…

Пятеро. Всего пятеро… Или целых пятеро?! Держат путь от одного кочевья к другому к родне? Или же передовой дозор следующего позади отряда, все еще скрытого холмом? Сабли в ножнах, к седлам приторочены саадаки с луками и колчаны со стрелами. Но точно такое же оружие прикреплено к седлу бывшего рейтара, это лишь обязательное снаряжение степняка для любого похода. Что важно – татары не спешат хвататься за клинки; да и в любом случае поздно бояться! Пусть даже это и дозор большого отряда, Семён хотя бы успеет предупредить своих.

Татар и русского всадника разделяло всего с полсотни шагов, и Орлов успел сократить его до двадцати, когда лицо ближнего к нему крымчака вдруг настороженно вытянулось. Тотчас он вскинул руку, указав в сторону рейтара:

– Гяур! Гяур!!!

Только теперь татары потянулись к саадакам с тугими степняцкими луками, к колчанам со стрелами. Семён собрался было закричать «тум, тум!», но догадался обернуться назад и тотчас разглядел показавшихся за спиной казаков.

– Гяур!!!

– Эге-ге-гей!

Орлов что есть мочи закричал вслед за татарином, лихорадочно ударив пятками по бокам кобылки. Давай, родная, давай… Закричали вдалеке казаки, а крымчаки уже вскинули луки со стрелами, наложив те на тетивы. В кого только бить собрались? До донцов далековато, а вот рейтар под самым носом.

Недолго думая, Семён рванул дробовую пищаль из колчана, послужившему ему ольстрой, одновременно с тем заворачивая кобылу вправо от степняков. Три стрелы, скрывавшие тромблон от лишних глаз, полетели на землю – а рейтар мгновенно вскинул пищаль, утопив приклад ее в плечо. Нацелив же широкое дуло тромблона на татар, осознавших обманку и мгновенно развернувших луки в его сторону, Семён поспешил нажать на спуск, опередив крымчаков всего на краткое мгновение.

Выстрел!

Бахнуло неслабо – все же дробовая пищаль есть дробовая пищаль; приклад лягнулся крепко! Тотчас завопили раненые животные, а облако порохового дыма пронзила выпущенная в ответ стрела, свистнувшая чуть в стороне от Орлова. Всего одна… Однако и тромблон уже не перезарядить, теперь только клинок может выручить новоиспеченного казака!

Семён ударил пятками по бокам гнедой татарской кобылы, одновременно с тем рванув саблю из ножен, чтобы тотчас отвести ее назад, к левому плечу. Все, как учил Митрофан! Краткое мгновение, всего удар сердца, и еще не развеявшееся облако порохового дыма осталось позади, а взгляду Орлова предстали два тяжелораненых татарина, рухнувших наземь без чувств. Третий, уже развернул лошадь, зажимая рукой плечо да стиснув зубы от острой боли. Эх, удалось бы подобраться поближе, так накрыл бы дробом весь отряд, ведь пальнул же с фланга, силясь разом побить поганых!

А так четвертый крымчак не пострадал и, сжав лук в левой руке, правой он вновь потянул стрелу из колчана.

– А-а-а!!!

Дико закричал Орлов, вспомнив, как разили татарские стрелы его товарищей рейтар. Да живо представил, как железный наконечник вонзается в его тело, рассекая плоть и разрывая внутренности. Не иначе, от страха удар Семёна, подскакавшего к степняку, был столь резок и страшен! Сабля перехватила и древко тугого составного лука, прочного самого по себе, и дотянулась-таки до шеи ордынца, самым острием чиркнув по горлу.

Добрый удар, Митрофан остался бы доволен своим учеником!

Но едва сразив ворога, Семён только и успел вскинуть шамшир над головой. Какой там скользящий блок – едва-едва перекрылся, спасаясь от рухнувшей сверху сабли. А степняк – пятый татарин! – стремительно отвел клинок назад, чтобы тотчас рубануть слева.

Едва ли не в последний миг успел перекрыться Орлов. Ведомый воинскими инстинктами (проснувшейся «памятью казаков-пращуров»!), он изловчился подставить под удар клинок, вспомнив единственный покуда урок родич. А стоило степняку отвести саблю назад для очередного удара, Семён поспешил рубануть сам, от левого плеча наискось, через основание шеи к ключице поганого.

Покуда тот открылся – пусть всего на мгновение, но все же