Я встала и подошла к возвышающейся над Катей Милке.

— Отойди, — сказала я тихо, но твёрдо.

Лицо Милки стало удивлённым.

— Ты что, Дашка, лезешь?

— Оставь её в покое, — повторила я. — Она же говорит, что это от маменьки. Единственная память.

— Тебе-то что, больше всех надо? — Милка фыркнула. Я оглядела комнату, все делали вид, что ничего не замечают.

«Ну я же взрослая женщина, — подумала я. — Неужели не справлюсь с разбушевавшимся подростком?»

— Милана, — сказала я мягко, — ты ведь старше и сильнее. Если бы у тебя от мамки осталось что-то на память, единственная вещь, ты бы отдала?

В глазах Миланы мелькнуло что-то похожее на понимание, но я чувствовала, что этого мало, не уступит. Теперь для неё отступить, это показать свою слабость.

— Хочу посмотреть! — бросила она и протянула руку к девочке.

— Руку убери, — сказала я.

Милка злобно сузила глаза. Видно было, что сейчас она решит проблему по-своему. Замахнулась, чтобы дать мне пощёчину, но я поймала её за руку.

Милка тоненько взвизгнула и отскочила, держась за руку.

— Ты чего… как ты?.. — растерянно пробормотала она.

А я с удивлением почувствовала, что ладонь у меня горячая, а на руке у Милки красная полоса.

— Я тебе сказала, чтобы ты руку убрала? — спросила я, сама не понимая, что произошло, ощущение было такое, словно лёгкий разряд тока проскочил. Но мне-то больно не было. Я так и не поняла, что это было.

Милка отвернулась, злобно посмотрела на меня, пробормотала что-то, то ли проклятие, то ли угрозу, но отошла.

А вечером, на ужине, она решила мне отомстить.

Она села напротив меня за столом, я не придала этому значения. Все были увлечены поедание каши, каша была горячая, поэтому я взяла кусок хлеба и аккуратно по кусочку откусывала хлеб, ждала, пока каша остынет.

Милка же быстро съела свою и, когда Горгона отвернулась, ловко подменила наши тарелки.

Всё произошло так быстро, что, если бы я не смотрела прямо на тарелку, даже не заметила бы. Всего мгновение, и передо мной уже стоит не моятарелка с кашей, а пустая миска, в которой нет ни крошки.

Маша, сидевшая рядом, охнула:

— Ох, Даша!

Я растерялась. Что делать? Кричать Горгоне? Но вдруг мне стало понятно, что никто из девочек не поддержит, все сидели с опущенными глазами, как будто ничего не видели.

А закричу, меня же и обвинят и снова в тёмную.

Милка самодовольно улыбалась и демонстративно засовывала в рот ложку за ложкой моей каши.

И когда она уже съела половину, вдруг закашлялась, как будто бы поперхнулась, потом резко выдохнула, ложка выпала у неё из руки, а она схватилась за горло и начала царапать его пальцами, будто пыталась что-то вытащить.

Из горла Милки вырывался хрип. Я с ужасом увидела, что глаза у ней закатились, а из рта пошла пена.

Милка вскочила, сдвинутый стул проскрежетал, опрокидываясь на пол, Милка шатаясь, сделала несколько шагов к Горгоне, но не дошла и рухнула на пол.

Тело её сотрясали судороги, дыхание было хриплым, изо рта шла пена.

Все замерли. Горгона, встала и секунду стояла ошарашенная, потом подбежала к девочке.

Даже с моего места было видно, что девочка больше не дышит, что всё кончено.

Я с ужасом посмотрела на тарелку, ту самую, что она у меня отобрала. Хотела крикнуть, что это была моя каша, но вдруг поняла, что, во-первых, у Милки были все признаки отравления, а во-вторых, каша съедена почти у всех, но Милка умерла только когда она доела половину моей каши.

«Она спасла меня,» — подумала я, и мне стало не по себе.

Горгона выбежала. Вернулась с пожилым сторожем и мужчиной с кухни.

Они накрыли тело Милки серым покрывалом.

Горгона позвала воспитательницу из младшей группы присмотреть за нами, и сама куда-то ушла.

Девочки начали шептаться, мол, она вызовет жандармов и директрису.

Маша наклонилась ко мне и шепнула:

— Она ведь умерла после того, как твою кашу съела.

— Молчи, — прошептала я. — Разберёмся.

К вечеру нас всех отправили по комнатам.

Пока не было команды ложиться, кто-то повторял уроки, кто-то шептался.

Я сидела и думала.

Мне стало ясно, что не просто так Даша Пожарская не проснулась тогда ночью, и не просто так я оказалась в её теле.

Это отравление и то, что случилось с Дашей, всё это звенья одной цепи.

Кто-то не хочет, чтобы Дарья Пожарская выжила.

— Маша, как думаешь, а где могут находится личные дела воспитанников? — спросила я у подруги.

— В кабинете у директрисы, — незамедлительно прозвучал ответ.

— Маша, — спросила я, — а как можно пробраться в кабинет директрисы?

Я подумала, что, возможно, там хранятся личные дела, и мне очень хотелось взглянуть на своё.

— Не знаю, — ответила Маша. — Ключ-то у Горгоны.

— Помоги мне добыть его, — сказала я

Маша посмотрела на меня с ужасом.

— Ты что! Если поймают — накажут!

— Маша, от тебя надо будет только последить за коридором, — сказала я тихо, и добавила, — и, если кто-то пойдёт, то покашлять.

Маша вздохнула:

— Ну… после сегодняшнего, произошедшего с Милкой, конечно, надо что-то делать. Я помогу.

Глава 6

Маша стояла в коридоре, пока я пробиралась в комнату Горгоны. Ключи нашла быстро, потому что комната Горгоны напоминала комнату военного офицера. Ничего лишнего, никаких красивых вазочек на комоде или столике, никаких кошечек, или салфеточек. Всё серое, лаконичное, поэтому единственное, что лежало на комоде, это была коробка с ключами.

В приюте все комнаты и кабинеты были подписаны, и на ключах тоже были прикреплены бирки с подписью от какой комнаты. На колечке с биркой кабинет госпожи Бороновской, висело три ключа, при ближайшем рассмотрении оказавшихся одинаковыми, поэтому я взяла только один. Прям захотелось отблагодарить того, кто так всё чудесно расписал и сделал запасные ключики.

Высунувшись из комнаты Горгоны, я в конце коридора увидела испуганную Машу, и, увидев, что она никаких знаков мне не передаёт, спокойно вышла. Так что первая часть операции «утащи ключи» прошла успешно.

А в кабинет директрисы я пошла одна, Маша, конечно, после вылазки за ключами стала значительно храбрее и заявила, что она тоже пойдёт, и будет стоять «на стрёме», это словечко ей очень понравилось, я не стала придумывать, откуда оно в моём лексиконе, просто сказала, что где-то слышала.

И Машу не стала отговаривать, потому как подумала, что ребёнок всё равно уснёт. Так и вышло.

А я, дождавшись, когда все уснут, сама боролась со сном, как могла, и, хотя часов не