белой пудрой. Я сделал колодец в центре, влил воду, добавил закваску — она легла на дно вязкой, пузырчатой массой, живой и тёплой.

Замесил. Тесто сопротивлялось — сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.

Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым — податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.

Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией — дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.

А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф-повар в истории человечества.

Трансмутация.

Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо-жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.

Мана потекла в руки — два потока, огонь и трансмутация, параллельно, в резонансе. Я чувствовал каждую песчинку: кремнезём, кварц, полевой шпат, микроскопические осколки ракушек и выветренных пород. Ощущал структуру, плотность, связи. Как повар ощущает тесто: не знает химию глютена, но чувствует, готово оно или нет.

Жар. Давление. Не физическое — магическое. Резонанс усилил трансмутацию, и песок начал меняться. Песчинки размягчились, слиплись, потекли — и через тридцать секунд в моих ладонях лежал не песок, а соль. Белая, крупная, с кристаллами неправильной формы, каждый размером с горошину.

Я лизнул. Солёная. Но не просто солёная — с минеральным послевкусием, с лёгкой горчинкой, которая напоминала морскую воду из детства, из Анапы, куда родители возили нас с Витькой каждое лето.

Трансмутация не создавала что-то из ничего, но превращение могло быть крайне специфичным. Превратить одни кристаллы в другие — это еще самое простое.

Из стеклянных бутылок я делал сахар с карамельным привкусом, который кондитеры старого мира убили бы за возможность попробовать.

Из ржавых гвоздей — особую специю, которую добавлял почти во все блюда, и намеревался добавить в хлеб. Хлеб приобретал тёплый, чуть ржавый оттенок и привкус, который невозможно было описать — не металл, не земля, а что-то между, что-то, отчего во рту оставалось ощущение силы.

К полудню кухня пахла так, что Витька не выдержал и спустился из нашей старой квартиры, которую я благополучно выкупил в конце августа. Собственно, как и еще две, чтобы мы могли жить свободно и не спать больше на раскладушках в жилой зоне.

Он стоял в дверях, упершись плечом в косяк, скрестив руки на груди. Метр девяносто, сто десять кило, борода аккуратно подстрижена — Надя настояла, раз гости. На правой руке — сеть шрамов от неудачного похода в аномалию, на левой — большая татуировка, набитая три месяца назад: простой контур ножа, кухонного, шефского. В мою честь набил, как сам заявлял, а мне до сих пор было немного неловко.

— Что за запах? — спросил он, хотя прекрасно знал.

— Работа.

— Пахнет так, будто рай открыл филиал.

— Рай не выдержит конкуренции, — хмыкнул я.

— Как должно ты уже готовишь?

— С пяти.

Он присвистнул.

— Семь часов. Один.

— Я не один. Я с продуктами.

— Серёг.

— М?

— Ты можешь мне что-нибудь поручить?

Я глянул на него исподлобья. Пятый уровень гемомантии, пик. Совсем немного до полного завершения и получения нового Орба. Тело — оружие: кожа твердела до плотности кевлара, мышцы разгонялись до скорости, при которой обычный человек не успевал моргнуть. Пули он ловил уже не голой рукой — просто уходил от них. Что бы ему такого поручить?

— Помидоры в теплицах должны были поспеть, — выдал я после нескольких секунд раздумья. — Тащи.

Вскоре он вернулся с ведром. Помидоры тоже растил Олег, моей магии не хватало вариативности. И получалось у него шикарно. Крупные, неровные, тёмно-красные с зелёными плечиками, сорт, которого не существовало до и не будет существовать после. Гибрид с мясистой мякотью и сахаристостью, от которой хотелось есть их как яблоки, прямо с куста.

Я разрезал один пополам. Сок потёк на доску — густой, тёмный, с запахом, от которого сводило скулы. Мякоть — плотная, зернистая, как хорошая дыня. Попробовал. Сладкий, кислый, с умами на финише, с послевкусием свежей травы и тёплой земли. Идеально.

— Годится, — сказал я.

— А то, — буркнул Витька, украл из ведра один помидор и ушёл.

В два часа дня я приступил к основному.

Говяжья вырезка. Нож с сигиллом «остроты» прошёл сквозь мясо, как через масло. Из одного куска получалось шесть стейков, каждый — четыре сантиметра толщиной. Соль — трансмутированная, по щепотке на каждую сторону. Перец — чёрный, свежемолотый в ступке.

Лосось. Мякоть яркая, оранжево-розовая, с ровными прослойками жира. Я разморозил его тонкими струйками пламени, снял кожу, вырезал филе. Разделил на порционные куски — по сто пятьдесят граммов, толщиной в два пальца.

Маринад — мисо, тоже приготовленный через некромантию. Моё мисо было темнее и гуще магазинного, с запахом, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать: солод, карамель, умами, грибы, тёплое дерево. Я обмазал каждый кусок лосося толстым слоем — будет мариноваться до вечера.

Овощи. Корнеплоды — морковь, свёкла, пастернак, тоже выращенные в теплицах на таких кустах, что могли плодоносить круглогодично и едва ли не круглосуточно. Я почистил их, нарезал крупно — куски по три-четыре сантиметра, неровные, с рваными краями, чтобы больше поверхности схватилось коркой. Оливковое масло, соль, перец, специи.

Десерт. Шоколад, трансмутированный из дубовых деревяшек. Горький, глубокий, с нотами дыма. Я растопил его на водяной бане. Медленно, при пятидесяти пяти градусах — ни градусом больше. Тёмная масса расползлась по дну сотейника, заблестела, загустела до консистенции густых сливок. Запах поднялся волной — тяжёлый, бархатный, обволакивающий.

К четырём заглянула Лиза. Вошла через заднюю дверь, лозы расступились перед ней мягко, как занавес. Розовые волосы, что она носила при нашей первой встрече, она давно перекрасила обратно в черный: сказала, что розовый — для мирного времени. И в целом стала куда серьезнее, чем даже была. Все-таки обрывки воспоминаний тебя взрослого и личный опыт, делающий тебя взрослее — это две разные вещи.

— Отец приедет к семи, — сказала она, садясь на Олегов табурет. Так же, как Олег — ноги вытянуты, спина прямая. Только пальцы не стучали. У неё пальцы были всегда неподвижны — как у хирурга. — С ним