Ближе к затени ветер утих, однако и черную лодку, и берег мы потеряли из виду задолго до этого. Закрепив румпель, я лег, уложил рядом пулевое ружье и решил, проснувшись через час-другой, со всем вниманием приглядеться к морю и погоде, прежде чем снова уснуть, но когда Малыш разбудил меня, хрюкнув над ухом и легонько постучав по щеке и губам когтистыми пальцами передней лапы, на горизонте уже занималась заря.

Я поднялся и протер глаза. Конечно, я прекрасно понимал, что нахожусь на борту шлюпа, но поначалу мне показалось, будто идем мы в Новый Вирон. Ветер заметно усилился (что я в то время и счел причиной, заставившей Малыша разбудить меня), однако вчерашняя жесткая, неумолимая зыбь унялась, сменившись быстрыми волнами, качавшими шлюп мягко и плавно, отчего верхушка мачты на фоне неба глубоко, учтиво кланялась правому борту, а затем левому, а после вновь правому, словно центральная, особо чтимая фигура в некоем величавом танце.

Все это кое-что значило, поскольку невдалеке, с левого борта, маячило нечто вроде невысокого острова. Будь море спокойнее, я вскарабкался бы на мачту, чтоб лучше его разглядеть, а сейчас понимал: мой вес изрядно увеличит угол бортовой качки, а если он увеличится настолько, что мы черпнем бортом воды, шлюп может и затонуть. Пришлось вместо этого встать на один из грузовых рундуков. Фордек, конечно, заметно выше, но…

– Если это вправду остров, – сказал я Малышу, – там можно разжиться водой и разузнать что-нибудь полезное, однако вода у нас пока есть, а без неприятностей высадка, скорее всего, не обойдется.

Малыш, вскочив на крышку другого рундука (хотя подняться на две пары задних лап, как нередко поступал при возможности опереться передними о планширь, не рискнул), глубокомысленно кивнул мне в ответ.

– Сейчас прибавим парусов и пойдем ровнее, – заверил я его. – Тогда нас меньше с борта на борт будет качать.

Отдав рифы, я добрал шкот, закрепил грот по-новому, отправился на нос разворачивать треугольный топсель и обнаружил там, на галфдеке, следы крови – темной запекшейся крови, чудом спасшейся от языка Малыша в щели между досками. Оставалось ее всего ничего: не склонись я, разворачивая топсель, к самому фордеку, ярко освещенному утренним солнцем, вряд ли заметил бы хоть что-нибудь. Опустившись на четвереньки, я осмотрел фордек целиком и отыскал следы крови повсюду – на палубе, на носу, на шпоре бушприта и даже на форштаге.

Первым делом мне пришло в голову, что Малыш ухитрился изловить и сожрать какую-то морскую птицу, однако в таком случае дело не обошлось бы без перьев – хотя бы пары окровавленных перышек, а таковых я нигде не нашел.

– Значит, не птица, – сказал я Малышу. – Не птица, а также не рыба. Конечно, запрыгнуть на борт рыба вполне могла, но где же тогда чешуя? Уж чешуя-то от нее, надо думать, наверняка бы осталась. Кого же к нам занесло?

Малыш слушал, не сводя с меня глаз, и я почувствовал, что он прекрасно все понимает, пусть даже не подает виду.

Подняв топсель, я перебрался к румпелю и отвернул слегка в сторону от невысокого острова, замеченного по пробуждении. В воде, как зачастую невдалеке от берегов Ящерицы, колыхались длинные, более или менее зеленые плети водорослей, удерживаемые на плаву пузырьками величиною примерно с посевной горох. Подобно всем, живущим у моря, мы собирали эти водоросли возле кромки воды и сушили на растопку, и тут мне вспомнилось, что запасы растопки, не говоря уж о дровах, подходят к концу. Конечно, без дров от растопки пользы нет никакой, но если зорко поглядывать по сторонам, из воды можно выудить и два-три куска плавника. Набрав солидную охапку водорослей, я разложил их на вощеных парусиновых полотнищах поверх рундуков, стряхивая в море крохотных крабов, уцепившихся за стебли. Крабам, успевшим разбежаться по лодке и попрятаться в воде под сланями, повезло куда меньше: этих Малыш вскоре переловил и одного за другим сожрал целиком, смачно, с явным удовольствием хрустя клешнями и панцирями.

Глядя на него, я сообразил, что, заподозрив, будто он изловил и съел какую-то живность, чья кровь обнаружилась на фордеке, попал пальцем в небо. Мелкой его добыча оказаться никак не могла, а значит, если он слопал ее, то слопал всю без остатка – со шкурой, костями и со всем прочим, однако Малыш был очевидно голоден. Рассудив так, я бросил ему яблоко, а еще одно яблоко съел под его быстрое звучное чавканье сам. Слышать, как Малыш расправляется с костями, мне к этому времени доводилось не раз и не два, и посему я нисколько не сомневался: пожирая какую-либо, пусть даже довольно мелкую живность, он непременно разбудил бы меня.

Таким образом, ночью почти наверняка произошло вот что: некая тварь решила вскарабкаться на борт со стороны носа, возможно, каким-то образом ухватившись за бушприт, как сделал я, когда забирался в лодку, спасаясь от кожешкура. Однако Малыш, бросившийся на нее, ранил незваного гостя, и тот рухнул в море. Цоканье когтей Малыша разбудить меня не могло, поскольку с тем, что он расхаживает взад-вперед, пока я сплю, я давно свыкся. Всю кровь, какую сумел отыскать, Малыш слизал, совсем как позже слизал спекшуюся кровь, извлеченную мной из щелей между досками острием ножа Жилы, но…

Но кто же, серьезно раненный, истекая кровью, свалился обратно в море? В воображении тут же возник образ подстреленной мною женщины, преследующей нашу лодку, одолевающей вплавь лигу за лигой, вознамерившись отомстить. Сочиняй я сказку для ребятишек, собравшихся вокруг очага, так бы оно, вне всяких сомнений, и вышло, однако я вспоминаю действительные события и прекрасно знаю, что в действительности подобное совершенно невозможно. Подстреленная мной женщина, скорее всего, погибла, а если и не погибла, то лишь потому, что команда черной лодки успела вовремя подобрать упавшую за борт.

А вправду ли незваный гость вообще явился из моря? К примеру, ингуми умеют летать, и, хотя собственной крови у них нет, их раны, полученные вскоре после насыщения, могут источать (и источают) чужую кровь в изобилии, как и случилось в подземельях Вирона с ингумом, которого мы считали патерой Кетцалем. Определенно, на ингуми Малыш бросился бы тут же, без промедления, а вот сумел бы изловить его и одолеть или как? Взрослый, крупный гус справиться, наверное, мог бы, но Малышу-то еще расти и расти!

Значит, скорее всего, море… Кто из тварей морских мог пожаловать к нам на борт? Еще один кожешкур? Кожешкур, даже маленький, наверняка задрал бы либо