я, даже не подозревая, что вскоре столкнусь с одним из богов Синего, круговорота, который мы называем своим, хотя до нашего появления он просуществовал сам по себе не одну эпоху, а мы явились сюда едва-едва поколение тому назад.

На этот раз мы шли в глубину острова час с лишним, и тут-то, едва собравшись кликнуть опять умчавшегося вперед Малыша (время от времени он убегал на разведку, да так далеко, что я терял его из виду минут на пять) и повернуть обратно, я углядел между пары крохотных пологих холмиков серебристую гладь воды.

Вначале я подумал, что достиг дальнего берега острова, и поспешил вперед, проверить, верна ли моя догадка, но вскоре увидел за серебристой водой новую россыпь зеленых возвышенностей и понял: отыскали мы всего-навсего озерцо, озерцо дождевой воды, угнездившееся меж холмов по той же причине, в силу которой подобные озерца появляются в здешних горах либо в горах к востоку от Нового Вирона. Подхлестнутый надеждой, что вода в нем еще достаточно пресна для питья, я зашагал вперед быстрее прежнего.

Увы, надежды рухнули прежде, чем я подошел к озерцу: опередивший меня Малыш, окунув морду в воду, немедля отпрянул прочь и с отвращением отряхнулся. Однако я, твердо решив проверить находку сам, упрямо продолжил путь, увлекаемый вперед смутными соображениями, будто мы, люди, привычнее к соли, чем гусы, а если нет, возможно, Малышу просто не так сильно хочется пить, как мне. Вообще-то здравый смысл должен был отправить меня назад, к шлюпу, и в таком случае я почти наверняка лишился бы Малыша уже спустя минуту-другую, но жизнь повернулась так, что на грани гибели оказались мы оба.

Склонившись к воде, чтоб попробовать ее на вкус, я заметил нечто громадное, встрепенувшееся в глубине озерца: казалось, у самого его дна, мерно покачиваясь, изгибаясь волнами, дрейфует к берегу обширное полотнище зеленой тины, оторванное от общей массы. Зачерпнув воду горстью, я поднес ладонь к губам и тут сообразил, что колышущаяся тина мчится ко мне.

Возможно, я крикнул Малышу «берегись» или еще что-нибудь в этом роде – не знаю, с уверенностью утверждать не могу. Помню только, что поспешно попятился прочь от воды, сорвал с плеча пулевое ружье и передернул затвор, досылая заряд в патронник.

Казалось, взвившаяся над водой тварь не прыгнула – стремительно полетела к нам, однако, стоило мне выстрелить, рухнула вниз и затонула на мелководье. Произошло все это так быстро, что в памяти запечатлелся лишь смутный образ: нечто громадное и в то же время плоское, черно-белое, с огромными желтыми глазами и немигающим взглядом.

Ясное дело, Малыш не на шутку перепугался. Щетина на его загривке поднялась торчком, отчего он сделался крайне похож на горбатый шипастый, будто репей, бочонок, походка, всегда отличавшаяся живостью, превратилась в танец на восьми лапах, а уж клыками он скрежетал без остановки. От озерца он пятился шаг за шажком, пока его бешено машущий из стороны в сторону хвост не хлестнул меня по коленям, однако остановился между мной и напугавшим нас обоих страшилищем. Да, сам я тоже здорово испугался, но, как бы ни уверял себя, будто испуган куда меньше Малыша, это он – он встал на мою защиту.

Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.

Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.

Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.

Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле… нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.

Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.

И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.

После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.

* * *

Ну