площадь. Кладешь на стол заявление об увольнении по собственному желанию. Пишешь, что осознал свою идеологическую несостоятельность. И уезжаешь из Москвы. Куда угодно. Хоть в ту самую Тюмень, куда ты путевки продавал. Если я узнаю, что ты остался в столице или пытаешься кому-то мстить… эти бумаги лягут на стол Александру Николаевичу Шелепину. А он с такими, как ты, не разговаривает. Он их стирает в пыль.

Я бросил на пол перед ним копию одной из страниц признания Зильбера.

— Время пошло, комсомолец.

Я развернулся и зашагал к выходу с парковки. Позади меня оставался раздавленный, сломанный человек, чья карьера закончилась так же быстро, как и началась.

Выйдя на залитый утренним солнцем Кутузовский проспект, я полной грудью вдохнул свежий, еще не успевший нагреться воздух.

Война была выиграна. На всех фронтах. Моя Гвардия доказала, что она непобедима. Я уничтожил угрозу, даже не прибегая к помощи своих высоких покровителей. Я сделал это сам, защитив свой дом и своих людей.

Вечером того же дня я стоял у дверей своей комнаты в общаге. Смыл с себя запах крови, пороха и страха. Надел чистую рубашку.

Постучал в соседнюю дверь.

Шуруп открыл мне, потирая глаза. Он выглядел уставшим, но счастливым.

— Генка… Мы их уделали, да? Менты, которых Смирнов прислал, тех троих из подвала забрали. Сказали, оформят по полной программе.

— Уделали, Витя. Уделали, — я тепло улыбнулся и потрепал его по плечу. — Иди спи, радиотехник. Ты заслужил.

Глава 16

«Если вы хотите, чтобы в вашей малогабаритной хрущевке в сорокаградусную жару можно было дышать, не имея дефицитного бакинского кондиционера, не пытайтесь просто гонять по кругу горячий воздух вентилятором. Советская закалка предлагает метод „влажной завесы“: намочите старую махровую простыню в ледяной воде, слегка отожмите и закрепите её прямо перед открытым окном или на пути воздушного потока от вентилятора. Испарение воды заберет лишние градусы, и комната превратится в оазис. В политике и на войне правила те же: если атмосфера накалена до предела, нужно вовремя „вбросить влаги“, чтобы противник расслабился и перестал замечать, как ты затягиваешь удавку».

Маленькие хитрости

Август семьдесят первого года в Москве выдался таким, что даже старожилы, помнившие пожары тридцать восьмого, только кряхтели и тянулись к графинам с мутной теплой водой. Город буквально плавился. Асфальт под колесами нашего «УАЗика» превратился в податливый пластилин, а воздух над Садовым кольцом дрожал, словно над раскаленной плитой в столовке ПТУ.

Но это была уже другая Москва. Не та, которую я застал год назад, когда только «приземлился» в это тело.

В воздухе, помимо запаха плавящегося гудрона и выхлопных газов, отчетливо ощущался другой аромат — резкий, бодрящий, как запах нашатыря под носом у обморочного. Запах перемен.

Александр Николаевич Шелепин, взобравшийся на капитанский мостик империи, не стал тратить время на реверансы. Чистки, начатые после съезда, превратились в системную дезинфекцию. Газеты всё так же бодро рапортовали об успехах, но между строк читалось: «лафа закончилась». В магазинах внезапно начали появляться товары, которые раньше годами гнили на складах ушлых завмагов. ОБХСС, получив живительный пинок от Семичастного, работал в три смены. Теневики, уцелевшие после разгрома Штерна, забились в такие глубокие норы, что их не находил даже внутренний радар КГБ.

Я сидел на крыльце нашего «Экспериментального Молодежного Центра». Бывший кинотеатр «Авангард» теперь выглядел как настоящая крепость. Мы покрасили фасад в строгий серый цвет, высадили по периметру кусты сирени (которые уже отцвели, но давали отличную тень) и установили на входе массивные стальные двери.

Из открытых окон второго этажа доносился бодрый стрекот паяльников и приглушенные споры — радиокружок Шурупа работал на полную мощность. Витька, получив статус официального инструктора и доступ к списанным деталям из НИИ, буквально расцвел. Он больше не был забитым очкариком. Теперь это был «Виктор Алексеевич», перед которым заискивали даже первокурсники.

На заднем дворе, в тени навеса, слышались хлесткие удары. Кабан гонял «младшую группу» — пацанов четырнадцати-пятнадцати лет.

— Пятку доверни! Спину не прогибай! — ревел Серега, и я видел, как его мощная фигура, облаченная в синюю майку-алкоголичку, лоснится от пота. — Ты не муху отгоняешь, ты врага государства нейтрализуешь!

Я прикурил «Родопи», щурясь на солнце. Моя Гвардия стала костяком новой системы. Мы больше не были бандой. Мы были… преторианцами. Силой, которая стояла вне официальных структур, но подчинялась напрямую мне. А я, в свою очередь, держал связь с Шелепиным.

Дверь Центра скрипнула, и на крыльцо вышел Михан. Здоровяк выглядел озабоченным. В руках он держал пачку свежих газет.

— Гендос, глянь, чего пишут, — он протянул мне «Комсомолку». — Про наш Центр опять статья. «Новые формы работы с молодежью: опыт Каширки». И фотка твоя, где ты на гитаре лабаешь.

Я мельком взглянул на снимок. Улыбающийся парень с умными глазами. Герой нашего времени. Нашего? Моего!

— Популярность — это хорошо, Михан. Это наша броня. Пока про нас пишут в центральных газетах, мелкие сошки из МВД побоятся к нам соваться. Как там наши «красные ящики»?

Михан присел рядом, вытирая лоб ладонью.

— Работают, командир. На ЗИЛе мужики вчера вбросили схему по модернизации литейки. Говорят, экономия будет — полмиллиона в год. Директор Скворцов теперь перед нами на задних лапках ходит. Базу в Рузе начали строить, первый кирпич заложили. Работяги довольны, как слоны после бани.

— Это только начало, — я выпустил струю дыма. — Главное — не дать им снова заснуть. Система любит покой, а покой в нашем случае — это смерть.

В этот момент к крыльцу, поднимая облако пыли, подкатил новенький мотоцикл «Днепр» с коляской. За рулем сидел Штопор — наш самый юный боец, который за это лето вытянулся и заматерел так, что в нем с трудом можно было узнать того щуплого волчонка с рынка.

Он лихо затормозил, соскочил с седла и, не снимая шлема, подбежал ко мне.

— Командир! Срочное донесение от Джими! — выпалил он, переводя дыхание. — В подвале ДК гости. Незваные.

Я мгновенно подобрался. Мускулы рефлекторно напряглись.

— Кто такие?

— Трое. Одеты в костюмы, но рожи… — Штопор замялся, подбирая слово. — Рожи как у тех, кто в Жуковке по нам шмалял. Но ведут себя тихо. Сказали, что из Министерства культуры, хотят «прослушать коллектив». Слава их в предбаннике пока маринует и мне маякнул.

Я переглянулся с Миханом. Министерство культуры? В августе? Когда все чиновники жарятся в Крыму?

— Кабан! — крикнул я в