описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна… казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.

Той ночью к нам на борт забралось некое существо – не зверь, но и не человек, не морская тварь, не сухопутная и даже не летучая вроде тех же ингуми. Долгое время я не отваживался писать о ней, так как знал, что мне не поверят, но, обстоятельно поразмыслив, решил: надо. Сколько таких путевых повествований, изобилующих мудрыми советами и достовернейшими сведениями, выброшены на свалку истории лишь потому, что среди тысяч их строк нашлись две или три, не снискавшие читательского доверия?

Если уж не поверишь в это, поверь хотя бы, что сам я своим глазам верю твердо. Вдобавок Взморник тоже все видела и подтвердила мою правоту, хотя говорить о случившемся ей не хотелось отчаянно. Малыш также видел ночного гостя и бросился на него, но тот сгреб Малыша за шкирку, словно человек – болонку богатой дамы, и, полагаю, швырнул бы его за борт, в разбушевавшиеся волны, не помешай ему Взморник. С виду он походил на человека о множестве рук и ног, давным-давно умершего, сплошь покрытого крабами, обросшего мелкими раковинами и морской травой, однако ж двигался и обладал недюжинной силой, хотя шторма, по-моему, боялся не меньше, а то и сильнее, чем мы. Не знаю, откуда такая чудовищная тварь могла взяться, но, размышляя об этом снова и снова, в конце концов остановился вот на каком объяснении. Сумеешь найти лучшее – что ж, поздравляю.

Представь, что один из Прежних добился изрядной благосклонности одного из богов своего народа – тех самых богов, которых среди нас называют (или, по крайней мере, считают) исчезнувшими. Допустим, бог этот предложил приверженцу щедрый дар – какой угодно, но только один. Шелк, полагаю, сказал бы, что в действительности любимцем бога этот Прежний вовсе не стал, но попросту счел себя таковым. Сколько раз наши боги, божества Круговорота Длинного Солнца, карали разгневавших их людей богатством, властью и славой, в итоге губившими облагодетельствованных!

Удостоенный этакого дара, мог ли тот человек из Прежнего народа не пожелать вечной жизни? Говорят, бессмертные боги ею наделены… Ну а получив выбранный дар, он, может статься, прожил многие сотни лет, наслаждаясь изысканными блюдами, женщинами – короче говоря, изведав все возможные удовольствия. Надо думать, в конце концов все это ему приелось, а может, он попросту обнаружил, что сам умереть не может, однако породившая его раса уменьшается, тает год от года, или, к примеру, под конец решил остаться с благоволившей ему богиней… и, как бы там ни было, бросился в море.

Конечно же, все это лишь домыслы. Вне всяких сомнений, я выставил себя на посмешище даже перед теми, кто верит мне. Помни, пожалуйста, не забывай: над теми, кто мне поверит, смеяться не стоит – я видел то, что видел.

Насколько я мог судить, буря налетела с северо-востока. Покинула она нас по-прежнему в открытом море – судя по расположению звезд следующей ночью, гораздо дальше к югу от тех мест, где нагнала наш шлюп. Определить, далеко ли нас отнесло на запад, возможности не представлялось, и мы взяли курс на запад-северо-запад, каждый день надеясь увидеть впереди землю.

Источником постоянных тревог в эти дни для нас стала питьевая вода, хотя Взморник ее требовалось – всего ничего. Когда добрые боги посылали нам дождь, мы спускали грот, крепили его так, чтоб собрать побольше воды, и, как только намокшая парусина очистится от соли, сливали собранное в бутылки. В ясную погоду, при слабом ветре либо безветрии мы все втроем плавали возле шлюпа. Без малейшего удивления обнаруживший, что Малыш плавает куда лучше меня, я не на шутку удивился, заметив, что Взморник плавает гораздо лучше его. Ее способность подолгу задерживаться под водой приводила меня в ужас, пусть даже Взморник, оценив мою тревогу и изумление, перестала ею щеголять. Однажды ночью, целуя ее, я нащупал губами на ее шее щели жабр, три, вплотную одна к другой и неожиданно (для меня) близко к затылку, однако вопросов о них ни тогда, ни впоследствии задавать не стал.

О богине, которую называла Матушкой, Взморник поначалу не вспоминала ни словом. Спустя почти неделю я невзначай упомянул в разговоре Синель, сказав, что о лодках она ровным счетом ничего не знала, но, одержимая Сциллой, прекрасно управлялась с лодкой Ельца. Немедля ухватившись за идею одержимости божеством, Взморник засыпала меня вопросами на сей счет, да такими, что ответы у меня нашлись далеко не на все. В конце концов я заявил, что это ей следовало бы просвещать меня в подобных вопросах, раз уж ее мать – богиня.

– Сама она богиней ни разу не называлась, – совершенно серьезно возразила Взморник.

– Однако