Взморник отрицательно покачала прелестной головкой.

– Она была мне матерью.

Тут я едва-едва не спросил, не требовались ли ее матери молитвы и жертвоприношения, но в последний миг удержался.

– Когда я жил в Круговороте, мы обычно приносили богам дары, – заговорил я, взявшись за дело с другого конца, – но вовсе не потому, что они требовали от нас чего-то подобного. Уж они-то были гораздо богаче нас, но дарили нам столькое… словом, мы сами чувствовали себя обязанными хоть чем-то да отдариться.

– О да, – с улыбкой откликнулась Взморник. – Я то и дело приносила Матушке всякую всячину. Ракушки, понимаешь… кучи ракушек, красивых камешков, порой – разноцветный песок. А она говорила, что лучший дар для нее – мое лицо.

– То есть она любила тебя…

В тот миг я уже далеко не впервые почувствовал, что многое знаю о любви: казалось, сердце плавится, тает в груди.

– Да, – согласилась Взморник. – Со мной она принимала вид женщины, обнимала меня, а я думала, будто она вправду эта самая женщина, упрашивала вернуть женщину… Тебе она тоже в виде женщины показалась, помнишь?

– Еще как, – подтвердил я. – Такое не забывается.

– Ну а когда я стала старше, она просто обволакивала, охватывала меня… приятно было, совсем как когда ты меня обнимаешь, но по-другому. А что просят у богов там, в Круговороте?

– Пропитание. Покой и мир. Порой – сына или дочь.

– А золото? Матушка сказала, оно тебе понравилось.

– И золото, – признал я. – Золота хочется всякому человеческому существу… всякому, кроме тебя. Поэтому золото – лучший друг для тех, у кого оно есть. И нередко приносит всевозможные блага, ничуточки не убывая.

– А мое золото принесло тебе что-нибудь?

– Пока нет, – с улыбкой ответил я.

– Древнее… помнишь, ты говорил, что старые вещи всегда… усталы?

– Старые люди, но не старинное золото, – уточнил я, вспомнив, как объяснял ей, что она гораздо моложе меня и что это будет значить, когда мы отыщем землю и хоть кого-нибудь из людей, кроме нас. – Золото старится не так, как мы, люди.

– Мое состарилось, и еще как. Больше не блестело, и крохотные водяные червячки выстроили на нем кучу домиков. Пришлось Матушке его песком отчищать, а я ей помогала.

– Должно быть, это золото хранилось у нее очень долгое время. Возможно, все то время, что ты прожила с ней.

(Если честно, мне думалось, что это золото хранилось у Матери гораздо дольше.)

– Можно, я снова на него погляжу?

Я, выставив перед ней ящичек, напомнил, что золотом она может распоряжаться как пожелает – оно ведь ее, не мое.

Взморник, выбрав браслетик попроще, узенький, совсем не тяжелый, подняла его кверху так, что он засверкал в лучах солнца.

– Вот этот красив. Кто его сделал, не знаешь?

– Сам думаю, кто бы это мог быть, – ответил я, думая, не просветит ли она меня на сей счет. – Возможно, его привезли из Круговорота Длинного Солнца на посадочной шлюпке, но я бы сказал, что это работа Прежних, народа, жившего здесь, на Синем, задолго до появления нас, людей.

– Ты их боишься.

Прозвучало это с такой уверенностью, что я сразу понял: спорить бессмысленно.

– Да. Пожалуй, что да.

– И не только ты, все вы. Все мы.

Повертев браслет так и эдак, полюбовавшись им вдоволь, Взморник взяла его в зубы и надела на запястье.

– Круговорот Длинного Солнца был нашим круговоротом. Нашим домом, – объяснил я. – Построенным специально для нас, после чего Пас поселил нас там. Этот круговорот принадлежал им. Возможно, и выстроен был для них, но мы даже этого точно не знаем. Если кто-то из них еще жив, скорее всего, они на нас сильно обижены, и их божества – тоже. Уж боги-то их наверняка до сих пор живы: ведь боги не умирают.

– А вот этого я не знала.

– Там, где я жил прежде, величайшая среди богинь покушалась убить Паса. Люди мудрые, знавшие об этом, думали, что у нее все получилось, хотя мы, большинство, даже не подозревали о покушении. Но затем Пас вернулся. Можно сказать, посеял себя самого и вырос вновь. Скажи, Взморник, что тебе известно о семенах?

– Посевы кукурузы… да, ты рассказывал.

– Так вот, Пас будто бы заново взрастил себя самого из семени. Точно так же растут чистые сорта кукурузы. Прежде чем погибнуть, кукуруза дает семена, а когда семена прорастут, сорт возвращается к нам еще на год, таким же, как прежде.

– Думаешь, Прежний народ мог сделать то же самое?

Судя по тону, эта идея оказалась для нее внове.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил я. – Откуда же мне знать, что они могли сделать, а чего не могли…

– Еще ты рассказывал, что семена в земле ждут воды.

– Да, дождей и теплой погоды.

Неторопливо, вперевалку подошедший к нам поглядеть, что у нас с Взморник такое в ящичке, Малыш обнюхал цепочки и перстни, брезгливо фыркнул и вернулся на место, к шпору бушприта. Я тоже, пусть мысленно, отвел взгляд в сторону. Глаза мои видели браслеты с анклетами из золота и серебра, но мысли занимал невысказанный вопрос Взморник. Допустим, Прежний народ способен каким-то образом, подобно Пасу, вернуться к жизни, но если так, что для них, Прежних, может являться теплом и дождем?

Узнаем ли мы, узнаю ли я об их возвращении? В то время я даже не представлял себе, каковы они с виду – насколько мне известно, этого не знал никто. Вне всяких сомнений, создавать собственные изображения они умели, раз уж сумели возвести огромные здания, развалины которых мы обнаружили по прибытии, однако если подобные изображения и существовали, время уничтожило их без остатка – по крайней мере, на Ящерице и в окрестностях Вирона. Под отросшими ниже пояса золотистыми волосами Взморник, на вид неотличимой от человека, скрывались жабры. Что эти жабры такое? Дар богини или отличительный признак изначальных хозяев круговорота, называемого нами своим? В то время выяснить это возможным не представлялось.

– Кажется, я вижу еще лодку.

Легко, без усилий поднявшись, Взморник указала в сторону паруса на горизонте.

– Тогда все это лучше спрятать с глаз долой.

С этими словами я начал было закрывать ящичек.

– Постой.

Рука Взморник нырнула в ящичек с быстротой птицы.

– Взгляни, Бивень! – Меж ее указательным и большим пальцами блеснуло тонкое серебряное колечко недавней, нововиронской работы. – Мне нравится. Небольшое, легкое. С золотом плавать было тяжеловато, а это мешать не будет. Можно надеть?

– Разумеется, – ответил я. – С удовольствием сделаю тебе подарок.

Забрав у нее колечко, я сам надел его ей на палец.