налил в тазик воды и подставил его Малышу. Малыш принялся пить – медленно, но жадно, сопя, фыркая в воду, лакая, лакая, как будто не остановится никогда.

– Он очень сильный, – заметила Взморник. – Был сильным раньше. Я же, сам помнишь, играла с ним. Силы ему хватало, и зубы вон какие большие. Должно быть, ингуми тоже очень сильны.

– Да уж, наверное. Чтобы летать, сила нужна немалая, очень немалая. Однако при этом они легки, легки и мягки, что позволяет им менять облик. Говорят, в большинстве случаев сильному человеку несложно швырнуть ингума о землю и прикончить. Скорее всего, этот вцепился Малышу в загривок так, что Малыш не смог его достать, и держался, пока он не ослаб… но самому мне с ингумами драться не доводилось.

– Он к нам вернется?

Я только пожал плечами и пошел на нос, за старым парусом, которым надеялся укрыть и согреть Малыша.

– А еще один следом за этим не явится? – спросила Взморник, пока я поплотнее укутывал Малыша парусиной.

– Вполне возможно, – ответил я. – Я слышал, они почти всегда возвращаются в дома, где однажды кормились, только не знаю, правда это или нет. Если и правда, может быть, зверь на лодке в счет не идет. Животных они вообще обычно не трогают.

– А пулевое ружье? Ты его доставать не собираешься?

Я вынул из рундука ружье и зарядил его. Дома у меня, пока близнецы были маленькими, вошло в привычку прятать иглострел под замок, но теперь-то я, ясное дело, не дома…

– Из страха перед ингуми мы выстроили дом на острове Ящерицы как можно прочней, – признался я Взморник. – Двойные бревенчатые стены, тяжелые, прочные двери и ставни… маленькие оконца, забранные железными решетками. Шлюп нам с тобой таким же образом, конечно, не защитить, но чем лучше мы приготовимся к их визиту, тем верней эти приготовления нам не пригодятся.

Взморник без тени улыбки кивнула.

– Покажи, как стрелять из твоего ружья.

– У тебя не получится. Чтобы справляться с отдачей и передергивать затвор, нужны обе руки. Тебе б иглострел… но я свой подарил Жиле, так что иглострела у нас с тобой нет. Хочешь, могу его нож тебе дать.

Взморник подалась назад.

– Нож твоего сына? Нет, не возьму. Он же тебе так нравится…

– Тогда поспи, – велел я. – Я постою на страже, а через пару часов можешь меня сменить.

Взморник, протянув мимо меня руку, погладила лобастую, массивную голову Малыша.

– Все еще мерзнет… дрожит.

– У меня еще кое-что есть, – вспомнил я, имея в виду одеяло и второй старый парус, которым мы порой укрывались сами. – Сейчас принесу, только не знаю, много ли от них будет толку.

– А давай его между нами уложим!

Будь Малыш хоть самую чуточку тяжелее, нам вдвоем вряд ли удалось бы сдвинуть его с места. До капли вычерпав скопившуюся на дне шлюпа воду, мы перекатили его на полотнище парусины, которым я накрыл его, и наполовину волоком утащили под фордек.

Улегшись вперед ногами – Взморник слева от Малыша, я справа (а между мною и бортом шлюпа еще пулевое ружье), все мы оказались в страшной тесноте.

– Я твои рассказы про ингуми вспоминаю, – заговорила Взморник. – Значит, они живут в небе? Вон в том зеленом огне? По-моему, в таких огнях жить не может никто.

– Многие на это сказали бы, что люди, как всем известно, живут именно в таких небесных огнях или на них, а вот в море не может жить ни одно человеческое существо. Ингуми родом с Зеленого. Так о них говорят. Зеленый – это тот самый большой небесный огонь зеленого цвета, который я тебе показывал, когда мы разговаривали о них. Намного крупнее и ярче любой звезды.

– Да, я знаю который. У нас, глубоко внизу, где всегда темно, есть рыбы, светящиеся точно так же.

– Возможно, с виду они на Зеленый и похожи, – возразил я, – но светятся вовсе не так же. Совсем не так. Зеленый сияет, оттого что на него падает свет Короткого Солнца.

– Это такое место, вроде нашей лодки?

– Нет, это целый круговорот. Когда я был мальчишкой, люди говорили «круговорот», как будто круговорот всего один, как будто ничто не может покинуть его или проникнуть снаружи внутрь. Может, когда-то в прошлом так оно и было, но сейчас – нет. На самом деле круговоротов целых три, причем по меркам круговоротов они, можно сказать, находятся совсем рядом. И кроме них, если вдуматься, существует, по крайней мере, еще один – старый Круговорот Короткого Солнца, где родилась моя подруга, майтера Мрамор.

– Ты об ингуми, об ингуми рассказывай, – напомнила Взморник.

Лицо ее от меня заслоняли голова и плечи Малыша.

– Я о них и говорю. По-моему, там, откуда родом майтера Мрамор, их нет, иначе она б о них знала. Выходит, круговоротов, которые нужно учитывать, говоря об ингуми, три: Круговорот… то есть для ясности, Круговорот Длинного Солнца, Синий, то есть тот, где мы сейчас, и Зеленый – круговорот, заваривший кашу с давешним штормом.

– Вот как…

– Круговорот Длинного Солнца я тебе тоже как-нибудь при случае покажу: сама ты его не найдешь. Отсюда он кажется всего-навсего крохотным белым огоньком среди звезд. Насколько он далеко, остается только гадать, но я бы рискнул предположить, что и от Синего и от Зеленого он куда дальше, чем Зеленый от нас… особенно сейчас, когда Зеленый к нам гораздо ближе обычного.

– Там ты и родился?

– Да… – Былое возникло в памяти, словно призрак, и я добавил: – В Старом Вироне, в том городе, куда я поклялся вернуться, если получится, – но отнюдь не уверен, что произнес это вслух.

– А ингумы там были?

– Мы думали, нет, но по меньшей мере один имелся. Все принимали его за одного из нас.

– Как это?!

– Не понимаешь? Еще бы! Ингум, которого ты только что видела, не притворялся человеческим существом. Тот, живший среди нас, притворялся, и этот, если бы захотел, надо думать, мог бы притвориться не хуже. Нынешнего я, проснувшись, застал врасплох, и у него не оказалось времени на притворства. Будь у него время и желание обмануть нас – наверное, все получилось бы как нельзя лучше. Они часто такое проделывают.

Взморник на время умолкла.

– Малыш – и тот больше похож на людей, – нарушив молчание, заметила она.

На это я, видимо, вспомнив щетину на загривке Малыша, малость обиделся.

– Много ли ты людей видела, кроме меня? Разве что матросов с лодки капитана Стрика!

Взморник не ответила ни слова.

– Вот. Стало быть, тебе неоткуда знать, насколько люди