в прозрачные глаза Груздины, понял, что угадал. – Но я же завалил тот ход.

– Он знает другие тропы… – Голос матушки дрогнул, она отвернулась к стене, накрыла глаза ладонью, потёрла лоб пальцами, словно старалась стереть залёгший меж бровей залом: – Я унесу отсюда камень. Даже если Змеев отопрёт все двери, он ничего не получит.

Гришка перестал ходить и замер на месте:

– Но я не могу сейчас уйти… А Гуруна? Даже если она пойдёт с вами… Я не могу оставить её одну…

– О Гуруне не беспокойся! Я буду заботиться о ней, как о родной дочери…

Гришка больше не слышал слов Груздины… Перед его глазами пронёсся образ ещё молодой женщины с белыми косами и прозрачными глазами. Она кормила грудью крошечное смуглое создание с торчащими во все стороны каурыми завитками волос. Огромные серо-голубые глаза ребёнка вглядывались в порозовевшее от счастья лицо матери…

– Ты её мать? – выдохнул Гришка, как только видение исчезло. – Мать Гуруны?

Груздина вздрогнула:

– Гриша, ты и так знаешь больше, чем нужно!

– Пусть так… Но я должен вернуть Галю домой, должен похоронить Косыра, я дал ему слово…

– Ты сделаешь это, я обещаю. А потом вернёшься, и я отправлю вас с Галей туда, откуда вы пришли, пока никто из вас не наделал глупостей.

– Ты вернёшь нас домой? – спросил Гришка, сглотнув подступившую к горлу горечь.

– Я сделаю это. Вот тебе моё слово. – Груздина протянула Гришке руку для рукопожатия. – Но боюсь, нам стоит поторопиться…

Глава 14

Смеётся тот, кто смеётся последним

Груздина проводила Гришку до самой двери. В дорогу снаряжала сама. Привела дюжину собак с прозрачными, как у неё, глазами. Достала из амбара старенькие, но крепкие нарты. Нарядила Гришку в тёплую лохматую шубу и капор, заставила натянуть штаны из козьей шерсти и высоченные оленьи сапоги с подвязками, сунула в мешок с припасами рукавицы и шарф. К лежанке с Косыром прикрепила инструмент, снегоступы и излучье.

Гришка негромко возмущался:

– Зачем мне всё энто? Конец лета на дворе!

Но когда выбрался из влаза, понял, что крепко ошибся…

Рассвело. Сиреневую дымку остывшего неба подтапливало масляное зарево. Лес завалило снегом. Меж чёрных кедров, подвывая, рыскала изголодавшаяся вьюга, скрежетала заледеневшими ветками, стягивала с них белоснежный платок. Пороша колола глаза, леденила руки. Стоило шагнуть вперёд – тело проваливалось в сугроб по самый пояс.

– Мороз не велик, а стоять не велит! – Гришка дохнул на посиневшие костяшки пальцев.

Приметив знакомый кедр, он усмехнулся, подвязал к нему припасённую заранее шёлковую ленту. Смахнув со своих редких усов иней, укутался в шарф, натянул варежки, свистнул кувыркающуюся в сугробе Таму, остальные собаки сами пошли. Впряг их в упряжь, велел Таме править к погосту, сам взобрался на подножки, ухватился за дугу и с протяжным посвистом тронул.

То ли собаки были хорошо обучены, то ли Гришка так быстро освоил езду на собачьей упряжке… Но, как бы то ни было, нарты бойко летели вперёд, обходили взгорки и низины, тормозили на спусках – стоило Гришке коснуться ногой оштóла[156].

Собаки ни разу не опрокинули скорбной поклажи, не перевернули погонщика. Вьюга унялась. Гришкины глаза щурились и слезились от искристой белизны, дух захватывало от морозного ветра, но на душе было спокойно.

Нижний Новгород… Томск… Руян… Грустина сейчас казались туманным виденьем.

Здесь мой дом. Отсюда не хочется бежать… Токмо здесь хочется петь…

Гришка издал негромкие неведомые ему доселе звуки:

– Кыш-ка-хай пур-жем-бэквэла, эгэ-ге-гэ-гэ… кы-бан-дэ уп-пе-жеквэлай…[157]

Заслышав Гришкину песню, нарты завели свой напев:

– Крык-хруп, крык-хруп…

Затаившись, Гришка слушал, как скрипит снег под полозьями, как елозит в дупле белка, как валится в сугроб сшибленная кедровкой прошлогодняя шишка. Вдыхал морозный аромат хвои и едва уловимый запах дыма… Он тревожил Гришку, но сейчас гарь перебивал острый звериный дух…

Зверь!

Гришка почуял его загривком. Собаки забрехали и шарахнулись в сторону. Гришка остановил упряжку.

Не медведь, нет… Мыдя не пахнет псиной… Волк!

Гришка обернулся…

Ослеплённые солнцем глаза не сразу различили на снегу две точки.

Белый волк с медными глазами!

Гришка осторожно потянулся за луком. Не успел зарядить – заслышал, как заскулила Тама…

Собака застыла в тревожном ожидании, согнула переднюю лапу, вытянула вперёд узкую морду и протяжно завыла.

Её вой не был похож на боевой клич. Тама не собиралась защищать Гришку, нет. Она изо всех сил натянула пóтяг, всем своим телом подалась навстречу медноглазому самцу.

Так вон оно что!

Гришка вернул лук в излучье, не поворачиваясь к зверю спиной, отвязал Таму, ласково потрепав за ухом, поцеловал её в тёплый лоб.

– Вона куда ты от меня всё лето бегала! Что ж с тебя возьмёшь? Одно слово – девка! Иди, коли мóчи нет. Неволить не стану…

Почуяв свободу, Тама заглянула Гришке в лицо благодарными глазами, облизала руки горячим языком, поскуливая от радости, бросилась к суженому.

Гришка с грустью поглядел, как самец прокладывает для любимой тропинку в сугробах, по-хозяйски уводит её в тайгу.

Через четверть часа Гришка был у погоста. Приметив торчащие из-под снега колья, он спрыгнул с нарт, натянул снегоступы, привязал к дереву собак, перемахнув через едва выступающую из-под косого сугроба калитку, осмотрелся…

Кто-то совсем недавно расчищал путь к стоящим поодаль берёзам, разводил огонь. Тропку запорошило снегом, но под ним наст был плотный – не провалишься. Остывшее кострище всё ещё проглядывало сквозь снежное кружево.

Гришка поводил носом, почуял едва уловимый аромат лосиного мяса и берёзовых углей. Снова удивился своему острому нюху. Проверил установленные Косыром само- стрелы.

Всё на месте.

Снял самострельную нить.

Забравшись по бревну к долблёнке, положил рядом со свёртком найденную в сумке Косыра новую куклу. Развёл костёр, подкинул в него сала, плеснул из разогретого котелка наваристой рыбной похлёбки. Принялся за дело…

Выбрал чуть поодаль крепкую толстоствольную лиственницу, прикинув к росту Косыра, слегка подпилил ствол сверху и снизу, аккуратно сколол кусок коры. Руки с чувством прощупали древесину, выдолбили сердцевину так, чтобы не сгубить затаившуюся в дереве жизненную силу. Вставил в прямоугольную дыру обёрнутое листом берёсты тело шамана, приладил бубен, обернул тряпицей фигурки духов-защитников, вло- жил в ноги. Покрутил в руках трубку и пынгыр Косыра. Сунул себе за пазуху. Законопатил створку деревянными гвоздями, обмазал берёзовым дёгтем… Опустился на колени, помолился чужим богам, сказал шаману на его языке, чтобы шёл своей дорогой. Затянул унылую гортанную песню… Спохватился, а уж смеркалось.

Спешно собрав вещи, Гришка вспрыгнул на нарты, подгоняя собак грудным гыканьем, направился к карамо.

Чем ближе он забирал к реке, тем острее чувствовал запах