class="p1">Смирнов вошел в кабинет, как всегда, бесшумно. Новые полковничьи погоны сидели на нем как влитые. Он сел в кресло, бросил на стол свежий номер «Правды».

— Видал? — он кивнул на передовицу. — «Крепить узы братства между советским и китайским народами». Шелепин вчера три часа гулял с их главой делегации по Кремлю. Без галстуков, говорят.

— Это хорошо, Валерий Петрович. Чем проще сигнал, тем меньше искажений, — я налил ему чаю. — Вы по делу или так, геополитику обсудить?

Смирнов посерьезнел. Он достал из внутреннего кармана сложенный листок.

— По делу, Гена. По твоему «Экспериментальному Центру». Ты в курсе, что на тебя в ЦК КПСС пришла телега? Групповая. От директоров пяти крупнейших заводов района.

Я усмехнулся, отхлебывая чай.

— И что пишут? Что я мешаю им строить светлое будущее?

— Пишут, что ты подрываешь основы единоначалия. Что твои «ящики» дезорганизуют производство. Что ты создал «параллельную структуру власти», которая терроризирует администрацию. И самое интересное… — Смирнов прищурился. — Они обвиняют тебя в связях с китайской разведкой. Мол, ты передаешь им секретные сведения о наших технологических прорывах, которые выуживаешь из рационализаторских предложений.

Я рассмеялся. Громко, на весь кабинет.

— Охренеть! Китайский шпион Мордов. Это же надо было додуматься! То есть, когда работяга предлагает, как сэкономить тонну стали — это государственная тайна?

— Для них — да, — Смирнов не улыбался. — Потому что эта сэкономленная тонна стали раньше шла им в карман через левые наряды. А теперь она идет в отчет. Шелепин-то понимает, что к чему. Но в Политбюро еще остались люди, которым эти директора заносят долю. И они сейчас будут давить на «Железного Шурика».

Я встал, подошел к окну. Внизу, по проспекту, катили новенькие «Жигули» — первая ласточка тольяттинского гиганта.

— Значит, они решили пойти в контратаку? Хорошо. Я ждал этого. Валерий Петрович, мне нужен список всех подписавших эту телегу. И полная раскладка по их «подсобным хозяйствам». Дачи, квартиры родственников, гаражи.

— Гена, ты хочешь устроить массовую зачистку? — Смирнов нахмурился. — Это будет скандал на всю страну.

— Никаких скандалов. Мы будем действовать по методике товарища Ли Вэя. «Огонь по штабам», но в нашем, советском исполнении.

Я обернулся к полковнику.

— Мы не будем их арестовывать. Пока что. Мы устроим им «день открытых дверей». Завтра в нашем Центре открывается большая выставка достижений молодежного рационализаторства. Я пригласил туда прессу, телевидение и… китайскую делегацию. Ли Вэй очень хочет посмотреть на тех самых «гениев от станка».

Я хищно улыбнулся.

— И я хочу, чтобы эти пять директоров тоже там были. В качестве почетных гостей. Мы будем их хвалить. Громко. На всю страну. Будем благодарить за то, что они «поддержали инициативу комсомола». А потом… — я сделал паузу. — Мы покажем один интересный стенд. Стенд о том, как НЕ надо работать. С фотографиями их дач, построенных из заводского кирпича, и списками их «мертвых душ» в ведомостях. Без имен. Пока без имен. Просто как пример «отдельных недостатков».

Смирнов покачал головой.

— Ты играешь с огнем, Мордов. Они тебя живьем съедят.

— Не съедят. У них изжога начнется. Подготовьте мне материалы, Валерий Петрович. Чисто, как вы умеете.

И вот пришла суббота. Экспериментальный Центр на Каширке открыл свои двери.

Такого количества черных «Волг» и «Чаек» наш район не видел никогда. Милиция в парадной форме перекрыла движение. У входа толпились репортеры с тяжелыми кинокамерами «Конвас».

Я стоял в фойе, одетый в строгий темный костюм (опять Михан выручил, свой отдал, благо я за лето в плечах раздался). На груди — медаль и значок. Рядом Светочка. Она была в элегантном синем платье, которое мы купили на мою первую «инструкторскую» зарплату. Она волновалась, теребя в руках маленький блокнот — я назначил её «главным экскурсоводом» по отделу легкой промышленности.

Подкатил кортеж. Из машин вышли китайцы. Ли Вэй, увидев меня, приветственно поднял руку. А следом — угрюмая шеренга тех самых директоров. Пятеро солидных мужчин в тяжелых пальто, с лицами, выражающими крайнюю степень государственного достоинства, за которым скрывалась лютая ненависть.

— Проходите, товарищи! — я шагнул навстречу. — Рад видеть вас в нашем Центре. Сегодня великий день — мы показываем, на что способен советский рабочий, если ему не мешать бумажками.

Экскурсия началась.

Мы шли по залам. Китайцы завороженно смотрели на действующие модели станков, на схемы Шурупа, на новые методы кроя ткани. Светочка рассказывала вдохновенно, её глаза сияли, и я видел, как даже суровые директора невольно засматривались на эту красавицу.

— А теперь, — я подвел группу к последнему залу, — наш специальный раздел. «Экономика и мораль».

Зал был оформлен необычно. На стенах — огромные графики роста производительности труда. А в центре — стенд под названием «Тени прошлого».

На стенде были размещены фотографии. Вот роскошная трехэтажная дача, облицованная дефицитным кафелем. Вот новенькая «Волга», оформленная на 80-летнюю бабушку-уборщицу. Вот список рабочих, которые по документам числятся в цеху, а по факту — уже полгода строят забор вокруг чьего-то особняка.

Имена на фотографиях были заклеены черными полосками. Но под каждой фотографией висела табличка: «Директор завода №…». И номера заводов соответствовали тем, чье руководство стояло сейчас перед стендом.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как стрекочет кинокамера в руках оператора ЦТ.

Директор завода металлоконструкций, грузный мужчина по фамилии Петров, покраснел так, что казалось — его сейчас хватит удар.

— Это… это что за пасквиль⁈ — прохрипел он, указывая на фото своей дачи (которую он узнал бы из тысячи). — Это возмутительно! Мордов, вы за это ответите! Это клевета на руководящие кадры!

Я спокойно повернулся к нему. Мой голос звучал мягко, почти сочувственно.

— Товарищ Петров, почему вы так волнуетесь? Мы же не называем имен. Это просто… собирательные образы. Примеры того, с чем мы боремся в рамках нашей новой программы очищения. Вы же сами подписали письмо в ЦК о том, что ратуете за порядок и дисциплину? Вот мы и показываем, какой порядок должен быть.

Ли Вэй подошел к стенду. Он долго разглядывал фотографию «бабушкиной Волги». Затем повернулся к переводчику.

— Товарищ Ли Вэй говорит, — перевел парень, — что в Китае за такие «тени прошлого» полагается публичное покаяние на площади. И работа на рисовых полях. До полного исправления сознания. Он спрашивает — а как в Советском Союзе поступают с такими… собирательными образами?

Я посмотрел прямо в глаза Петрову.