— Да, я видел сценарий, — напомнил я, причесывая слегка отросшие, жесткие волосы на бок. — Одно не понимаю, ты назвал фильм в честь актера, которого потом уволил?

— Тот ниггер думал, что весь мир будет вертеться вокруг него. У него какое-то другое имя, но он помешался на моем сценарии и стал всем говорить, что его зовут Самсон. Впрочем, это уже не моя проблема. В любом случае, по сюжету это был Самсон старший, а мстить тебе будет Самсон младший. Ты понимаешь метафору?

— Нет, — ответил я, немного подумав.

— Я хочу сказать, что система может сломить одного черного, но на замену ему придет следующий. Идея справедливости будет жить, пока последний расист не умрет, — после этих слов он приложил ладонь к груди.

— Глубокомысленно, — я одобрительно кивнул.

— Короче, готовься к смерти. С такими темпами ты умрешь уже на неделе. Думаю, в среду.

Я чуть не выронил расческу из рук.

— Что, уже? А потом…

— Да, уже. А как ты думал? Время — деньги. Тебе нужно сыграть не просто умирающего белого. Своей смертью тебе нужно показать, как уходит эпоха. Эпоха угнетения. Ты понимаешь? Сделаешь это для меня?

Мне вдруг показалось, что ста долларов за съемочный день маловато. Теперь от меня требовалось играть не просто какого-то расиста, а олицетворение всего мирового расизма.

— Постараюсь, — только и оставалось сказать мне.

После этого разговора я весь день размышлял над характером своего персонажа. Я чувствовал, что могу играть лучше, могу показать сильный образ, и это стало действовать мне на нервы. Какой смысл стараться, если никому нет дела, даже режиссеру плевать на качество его собственной картины? Навряд ли кто-то оценит по достоинству мои старания, даже если я прыгну выше головы.

И все-таки я решил, что стоит приложить отдельные усилия, словно я играю в настоящем кино. Это сейчас меня снимают для унылого блексплотейшена, но я мечу в высшую лигу. В Голливуде нужен опыт, убедительные навыки, и раз меня попросили выложиться на полную — я это сделаю без всяких скидок на никчемность самого фильма.

После съемок я пошел на работу, и в ту субботнюю ночь на сцену впервые вернулись «Слипстрим Эмоушен». Стоило мне вновь увидеть и, главное, услышать Розу, как все те сильные чувства вернулись. Меня влекло к ней.

Они выступали час, и это время я провел в напряжении. Мне хотелось выпасть из реальности, снять бейджик и выбросить рацию. И слушать, просто слушать голос Розы, смотреть на ее прикрытые глаза, наслаждаться приливом тепла в своей груди. Но вместо этого я нервно ходил по ресторану, зная, что в любой момент рация может передать сигнал об очередном дебошире. И вскоре он объявился. Перепивший рабочий с ближайших доков. От него несло гудзонским канализационным дерьмом, куревом и виски одновременно. И еще он был черным.

Звучала особенно холодная, печальная песня Розы, чей голос звучал по всему ресторану. Синтезатор выдавал звуки, напоминавшие звон колокола. И в момент очередного удара, когда я вмазал негру по лицу, а он пнул меня под ребра, что-то щелкнуло в моей голове — и я понял, какие эмоции мне нужно поддерживать и что вложить в свой образ, чтобы сыграть роль правильно.

Реджи снимал свой фильм при естественном освещении, но для уличных съемок разрешение он не получил (и не собирался), поэтому играли мы постоянно в каких-то подворотнях и во дворах черных кварталов, где я был единственным белым. Все мои партнеры по фильму тоже были черными, и это хорошо сработало бы на идею ленты, если бы Реджи по-настоящему решил вложить в нее хоть толику таланта. Например, можно было бы назвать это кинопародией на роман «Я — легенда», где последний человек на планете каждый день сражался с вурдалаками и мутантами. Книгу я не читал, но смотрел ее экранизацию с Уиллом Смитом. Точно помню, что по роману выходила еще целая куча фильмов чуть ли не каждое десятилетие, начиная с семидесятых.

В понедельник мы снимали очередную погоню, где я преследовал Самсона. В этот раз он убегал от меня на крыше того ресторана, где я уже отметелил половину всех друзей и знакомых Реджи. Я носился за младшим Самсоном по кругу, а тот пинал всякий мусор мне под ноги. В какой-то момент по задумке режиссера Квентин должен был метнуть в меня мусорный бак. Он подбежал к баку, схватил его, поднял над головой — и тут же рухнул на спину, не выдержав ноши.

После этого мы досняли сцену, в которой я поднял с пола кирпич и бросил его как бы в Самсона. Как объяснил Реджи, на монтаже это будет выглядеть так, словно протагонист поднял мусорный бак, но упал из-за прилетевшего в него кирпича. И что так будет даже лучше, чем задумывалось изначально.

Затем Реджи вдруг осознал, что в его фильме слишком мало драк, и он стал снимать их для первого акта, хотя по сюжету мы уже ушли далеко вперед. Мы приехали на новое место, которое сразу же напомнило мне площадку из второй «Матрицы», где Нео дрался с миллионом Агентов Смитов. Кирпичный нейборхуд со внутренним двором, окруженным домами со всех четырех сторон.

Заморачиваться с постановкой никто не хотел, да и постановщика у нас не было, поэтому всем как обычно предложили импровизировать. Но толпа статистов, где каждому заплатили по пять баксов, попросту не знала, что им делать. Они молча пялились на меня, переглядывались друг с другом и пытались поговорить с Рейджи, но тот только торопливо махал рукой, сидя перед камерой на складном высоком стуле.

— Кидайтесь на него и бейте, но не бейте в полную силу, а так, чтобы кулаки немного не долетали. В общем, бейте на расстоянии. Когда он будет вас бить, падайте или отступайте.

И хотя Рейджи не хотел, чтобы я вмешивался в его творческий процесс, я все-таки вмешался. Объяснил им, где и кому нужно встать, какую дистанцию держать и в какой очередности атаковать, а потом еще и немного замотивировал:

— Парни, мы снимаем фильм про последнего расиста на Земле. Каждый из вас должен представить, что я — тот самый белый урод, который поднасрал вам в жизни.

Этот язык статисты сразу поняли. Когда раздался стук кинохлопушки, начался первый дубль драки. Задумывалось, что по одному дублю уйдет на каждого моего противника — Реджи, восседая на стуле,