— А актерский опыт? Где снимался?

— «Последний белый» Реджи Гудмана. Больше ничего.

Он кивнул, после чего сел в кресло напротив меня и сказал:

— Встань. Пройдись к стене и обратно.

Я прошелся расслабленной уверенной походной. Никаких указаний толком он не давал, просто сказал пройтись, вот и я не думал о том, как иду — шел естественно.

— Хорошо, — сказал он снова. — Теперь скажи что-нибудь, любую реплику. Сыграй злость.

Я подумал секунду, вспомнил три дня, которые я ждал звонка, и которые ничего не происходило. Повернулся к нему и проговорил:

— Я ждал. Каждый день шел к гребаному телефону на углу и набирал один и тот же номер. Но никто не брал трубку, а я все равно ждал. Потому что делать мне попросту больше нечего.

Он кивнул, мол, нормально. Потом снова посмотрел на меня и сказал:

— Я видел, как ты двигаешься, Реджи показывал съемки. Это хорошо, но мне нужен актер, а не каскадер. Человек, которого любит камера, и который хорошо смотрится, даже когда ему не надо махать руками и ногами. Понимаешь разницу?

Еще бы я не понимал. Именно в этом и была моя проблема в прошлом. Я мог сделать тройное сальто и раскидать пятерых человек, но все равно смотрелся чужеродно.

— Понимаю, — кивнул я.

— Тогда покажи мне сцену, — он огляделся, взял лист бумаги, после чего протянул мне. — Ты — ветеран Вьетнама, и на тебя и твоего друга наехали какие-то бандиты. Прочитай.

Я прочитал — стандартный диалог, жесткий, с давлением, паузы отмечены. А после него должна была идти драка, двое на толпу. В общем-то ничего сложного.

Я пожалел, что сегодня надел кожанку, а не армейскую куртку, она подошла бы гораздо лучше. Придала бы мне в этой роли веса и уверенности. Но увы, не то надел.

— Готов? — спросил он.

— Да, — кивнул я.

— Тогда начинай.

Я встал, расправил плечи, посмотрел на лист еще раз. Более-менее запомнил, так что отложил его в сторону. Сыграть ветерана, человека, который видел войну и который не нашел места в мирной жизни. Он не должен искать драки, но и не уходит от него. Мы не похожи, потому что драки я как раз-таки искал.

И я начал:

— Слушай, приятель, нам с тобой делить нечего. Мы просто идем домой, — я сделал паузу, посмотрел в угол комнаты, где должен был стоять тот самый бандит. — Но если ты сделаешь еще один шаг, я не могу обещать, что сдержусь.

Сделал еще паузу, потом добавил тише, так, будто говорю про себя.

— Я прошел через Вьетнам, и как ко мне относятся дома? Терпеть такого не буду.

Гликенхаус смотрел на меня. Я продолжил, уже быстрее.

— Пусть твои люди разойдутся. Я прошу по-хорошему, в последний раз. Потом будем говорить по-другому.

Я остановился — в общем-то это был весь мой текст на странице. Гликенхаус откинулся в кресле, потер подбородок и сказал:

— Еще раз, но без угрозы в финале. Просто покажи ее телом.

Я повторил, сделал шаг вперед, слегка наклонив голову, будто хотел боднуть собеседника. Джеймс помолчал немного, после чего сказал:

— Садись.

Мне не осталось ничего другого, кроме как сесть.

— Слушай, Джош, — проговорил он. — Ты — интересный парень, правда. Двигаешься хорошо, голос есть, лицо работает. Но видно, что ты думаешь, что делать. У тебя есть небольшие задержки перед репликой. Ты думаешь, как делать правильно, и делаешь это, но на полсекунды позже, чем нужно. Из-за этого получается фальшиво.

Я слушал. Ну в общем-то тут и так все было понятно, можно уходить. Но он продолжил:

— Я не критикую, просто говорю, что вижу. Ты — сырой материал, хороший, но сырой. Камера почувствует эти задержки, в монтаже не убрать. Неестественность останется, зритель это почувствует, так что…

— Понятно, — кивнул я.

— Ты с педагогом занимался? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой.

— А стоит, — он сунул руку в карман, вытащил из нее визитницу, достал две карточки и протянул мне одну за другой. — Вот тут контакт педагога — позвони, и за пару месяцев тебя подтянут. В этот фильм ты уже не попадешь, мы начнем снимать скоро, но я не планирую останавливаться. Через месяц-два, когда будет, что показать, позвони мне.

Я взял карточки, не глядя засунул их в карман.

— Есть еще один вариант, — сказал он. — Другая работа. Деньги хорошие платят, ты крепко сложен, и если у тебя нормальный агрегат, то будет зарабатывать неплохо. Заодно и попрактикуешься.

Ну в общем-то ничего неожиданного — меня звали сниматься в порнухе. Сталлоне снимался в порно, в «Итальянском жеребце», как его переименовали уже после выхода «Рокки», хотя его первое название было «Вечеринка у Китти и Стада». И ничего, потом стал и Рокки, и Рэмбо.

Значит прецедент есть. Но я — не Сталлоне. И он сделал это от нужды, у него не было денег и было нечего есть. У меня есть деньги, и есть работа. Это не нужда, это просто нетерпение.

— Я пойду, — сказал я.

— Пойдем, провожу, — Джеймс поднялся.

Мы вместе дошли до двери, пожали друг другу руки, и я вышел на улицу. И пошел пешком в сторону станции метро, чтобы доехать до дома.

Провалился. Простое и понятное, но очень точное слово — провалился на прослушивании. Не катастрофа на самом деле, и точно не конец карьеры. Это первый провал, потом будут еще наверняка.

Но, блин, все равно обидно. Гликенхаус сказал — полсекунды задержки. Это вполне честно, я сам ее чувствовал, когда читал диалоги. Голова ищет, как сделать это лучше, а тело уже должно действовать. Классы… Может, реально пойти на курсы? Сейчас не нужно театральное, просто месяц или два походить, пройти занятия, порепетировать и поделать домашние задания. Совмещать это с работой вышибалы будет, конечно, не так уж и просто, но возможно.

Только вот подвернется ли еще такой шанс с прослушиванием? Черт его знает, но сомнительно.

Я спустился в метро, доехал до нужной станции, вышел и двинулся в сторону отеля, проходя мимо кинотеатров. Лэ, как обычно, стоял на своем месте и в этот раз не спал. Он увидел меня и проговорил как-то озабоченно:

— Hôm nay trông ông có vẻ khá buồn, thưa ông Mormon.