разбойниками многих перебили, а девок молодых много осталось.

Дубров поднял взгляд на хозяина дома и усмехнулся.

— Снова хочешь селянами поменяться?

— Почему бы и нет. Десятка два баб могу тебе отдать.

— Ну а я тебе мужиков столько же. Правда, не все молодые, но уж чем богат.

— Если работать могут — сойдёт, — вздохнул Вяземский и хлопнул в ладоши. — Ладно. Сейчас внесут главное блюдо! Есть у меня, господа, маленький успех.

Слуги открыли боковую дверь и внесли несколько больших тарелок. На них лежало мясо, а рядом исходили паром запечённые овощи. Репа, морковь и куски сладкой тыквы.

— Ого! Это всё у тебя выросло? — удивился Ратибор Клятов, и тут же ухватил самый большой кусок тыквы.

Вяземский довольно улыбнулся.

— У меня. Наконец-то вывели культуры, которые подходят к моей почве. Травник три года мучился, два раза хотел сбежать, а один раз я сам хотел его повесить. Но вот, добились всё-таки, чего хотели!

Дубровский взял кусок, осторожно попробовал и удивлённо кивнул.

— Съедобно.

— Вкусно, — поправил Клятов, уплетая тыкву.

— Я бы не спешил с такими громкими заявлениями, — сказал Дубров, но тоже положил себе немало.

Для лесного аристократа нормальные овощи были почти чудом. Дичь можно добыть, если повезёт. Какое-никакое зерно можно занять, купить или отобрать у слабого соседа. Даже мёд можно при желании добыть, если крестьян не жаль — а то дикие пчёлы запросто до смерти искусают. А вот земля либо кормит, либо нет.

— Семена продашь? — спросил Клятов.

— Не сейчас. Сначала сам размножу.

— Жадный ты.

Ещё немного поговорили о дорогах, о разбойниках, о том, что один соседний дворянин опять начал брать пошлину с прохода по мосту, который ему не принадлежит. Потом Дубров, наевшись, откинулся на спинку стула и сказал:

— Слышали о графе Шахтинском?

Вяземский поморщился.

— Слышал.

— Это уже не просто слухи, — сказал Клятов. — Мои люди общались с торговцами, которые к нему в деревню приходили. Говорят, у него еды вдоволь, а шахты работают на полную, как сто лет назад. И даже обвалов нет!

— Врут, — отмахнулся Вяземский.

— Возможно. А ещё говорят, артефактов у него мерено-немерено. Посохи светящиеся, какие-то браслеты, даже луки у следопытов зачарованные. Разбойников он так под себя подмял, что теперь на него работают, — заявил Ратибор и взял ещё кусок тыквы.

Вяземский постучал пальцами по столу. Эти новости казались ему неприятынми. Когда кто-то набирает силу — это всегда неприятная новость.

— Надо посмотреть на него, — сказал Корней, закончив стучать пальцами.

— Пригласить на приём? — уточнил Дубров.

— Именно. Соберём людей побольше, может, кого из городских позовём. Пусть приедет. Посмотрим, что он за человек и к чему стремится.

Дубров медленно улыбнулся.

— Он ведь приедет не один.

— Конечно, не один, — кивнул Вяземский. — Как все нормальные люди, привезёт охрану.

— А людей у него много быть не может, — добавил Клятов. — Одна деревня всего.

— Вот именно. Если приведёт с собой сильную охрану, значит, оставит имение, поля и шахты почти без защиты.

Все трое ненадолго замолчали, понимая, что под этим подразумевается. Тактика не новая, но рабочая.

— Только сначала поговорим, — сказал Вяземский. — Может, он окажется полезным союзником.

— А если нет? — спросил Клятов.

— На нет и суда нет. Он и его земли в любом случае могут оказаться нам полезны…

* * *

Утро началось с плохих новостей. Что, в общем, уже традиция.

Ко мне пришёл Ильдар и сообщил, что у вчерашнего жучиного лагеря снова возникло движение. Следопыты с рассветом проверили и убедились, что инсектоиды за ночь успели построить новые домики или поселились в старых. Некоторые из них вчера уцелели.

— Их больше стало, — сказал Ильдар. — Новых насыпей штук двадцать появилось, говорят.

— Трудолюбивые твари, — пробормотал я.

Ситуация была неприятная, но ожидаемая. Я вчера сам сказал, что инсектоиды вернутся. Вот они и вернулись.

Вопрос был в том, идти на них прямо сейчас или позволить им собраться и немного расслабиться.

С одной стороны, чем раньше ударим, тем меньше риска.

С другой — мне нужны камни. А камни сами из земли не вылезут, их надо вырезать из жуков. Желательно уже мёртвых.

Я как раз пытался понять, кто победит — мой внутренний хомяк или здравый смысл, когда во двор въехал гонец на взмыленной лошади, в дорожном плаще, с чьим-то гербом на груди.

Вот это уже интересно. В последний раз мне приходило послание от другого дворянина аж никогда. Прошлый Леонид вроде вёл с кем-то переписку, а я нет.

Гонца привели ко мне. Он поклонился, достал запечатанное письмо и протянул мне.

— Его милость барон Корней Вяземский приглашает графа Шахтинского на приём в своём имении, — торжественно сказал гонец.

О как. Жуки строят дома на границе моих владений, а меня зовут бухать к незнакомому барону. Час от часу не легче.

— Когда? — спросил я.

— Через неделю, ваша милость.

— Понятно. Накормите гонца, лошадь напоить и почистить, — распорядился я.

Парня увели, а я вскрыл письмо.

Оно было написано так вежливо и витиевато, что меня слегка затошнило. Приглашение, пожелание здоровья, надежда на добрососедские отношения и всякая такая красивая шелуха.

Я вздохнул и позвал Макара.

Старик появился быстро, и я в очередной раз убедился, что он стал гораздо бодрее. Даже морщин как будто убавилось, а глаза блестят, как у молодого.

— Макарыч, напомни-ка мне, что это за приёмы такие, — я протянул ему письмо.

Дед взял бумажку, прочитал и хмыкнул.

— Это же обычное дворянское собрание, ваша милость.

— Допустим. Я в целом понимаю, что люди собираются, едят, пьют и делают вид, что друг друга любят. Но тонкости что-то не могу вспомнить. Память, знаешь ли, ещё не вся вернулась.

Макар кивнул и, что характерно, вообще не удивился. Ему было плевать, вернулась у меня память или нет. Главное, что я перестал быть тем бесполезным Леонидом, каким был раньше, и начал нормально править. Еда появилась, стены строятся, шахта работает.

— На такие приёмы прибывают влиятельные люди региона, — начал Макар. — Землевладельцы, в основном, иногда представители городов. Обсуждают дела, налаживают связи, договариваются о торговле, о помощи, о браках, о союзах. Ну и развлекаются, конечно, пьют-гуляют. Куда ж без этого, ваша милость.

— Ясно,