лучше, и все же этот, пусть робкий, но свет, придавал немного уверенности. Затерянный в клубах белесой взвеси парк казался особенно зловещим. В полном безветрии деревья стояли, как мертвые остовы, лишенные не только листвы, но и самой своей жизни. Тропинка под ногами обманчиво петляла, но вот впереди замаячил размытый силуэт. Генри несколько раз включил и выключил фонарь, подавая сигнал и надеясь, что Сората его увидит и правильно поймет, однако фигура исчезла, смытая сырым туманом.

– Сората!

Генри поспешил вперед, опавшая листва под ногами скользила, замедляя шаг. Туман сгустился до такой степени, что на какое-то время Генри остался один на один с ним и с тишиной, отрезанный как от подхода к особняку, так и от ворот. Словно повис в невесомости, дезориентированный и тяжело дышащий. Холодный сырой воздух сдавливал горло, ветровка покрылась тонким слоем влаги, волосы липли ко лбу, отяжелевшие от влажности.

Фонарь мигнул и погас.

В неестественной, ватной тишине послышался звук шагов, будто кто-то босыми ногами шлепал по мокрой мягкой листве. Совсем рядом, только протяни руку. Генри напряженно огляделся, повернулся назад, пытаясь окинуть взглядом сразу все, но безуспешно. Шаги стихли и вновь появились в другой стороне. Теперь к ним добавился и тихий смех. Тихий, жуткий, заглушенный густой пеленой тумана и расстоянием.

Кто-то тронул Генри за плечо.

Он выронил фонарь, и тот включился от удара, и узкий электрический луч выхватил в прорехе мутного марева две босые девичьи ножки. Они были окровавленными, грязными и сырыми. К тонким щиколоткам лип промокший насквозь подол светлого сарафана. Генри упал на колени, схватил фонарь и на долю секунды успел увидеть девушку целиком. Увидел и, закричав от ужаса, отшатнулся и рухнул в грязь. Ладони погрузились в холодную жижу, но он этого даже не заметил. Новый крик застрял в горле мотком колючей проволоки. Подул ветер, туман разошелся, и вокруг не было ничего, кроме голых черных деревьев. Вода быстро затягивала два отпечатка босых ног на земле, и через секунду ничего не напоминало о жутком видении. Генри почувствовал, как по щекам побежали слезы, бороться с которыми было не в его силах. Поднявшись, он еще немного постоял на месте, вглядываясь в темноту, но Филлис не вернулась. Она была ненастоящей, его маленькая мертвая Филлис…

– Будь ты проклят, – прошептал Генри, угрожая сам не зная кому. – Будь ты проклят со своими шутками. Ты больше никого не получишь.

Налетевший ветер, точно издеваясь, бросил ему в лицо пригоршню ледяных капель, а, быть может, желал таким образом помочь скрыть позорные слезы.

– Ты его не получишь, – повторил Генри зло и стиснул кулаки. – Чертов ублюдок.

Дождь заставил туман отступить, и от ворот, когда дорога пошла вниз по склону, можно было добраться до побережья без страха заблудиться. Генри выключил ненужный уже фонарь и почти побежал по тропе. Бог знает, сколько прошло времени и что задумал Сората, уходя из дома в такую погоду. И сам ли он решился на этот шаг? Сердце подпрыгивало в груди, билось о ребра. Страх не успеть и лишиться еще одного близкого человека по своей вине гнал вперед. Генри бежал, скользя по раскисшей земле, почти съезжая по ней, когда внезапно из-за туч вышла полная, круглая, как мяч, луна. Ее призрачный свет отразился от водной глади, и Генри увидел на причале человека. На сей раз ошибки быть не могло – это Сората. Он медленно шел по доскам длинного пирса, и Генри мог его даже окликнуть, слишком велико еще было расстояние. Но он все же сделал это и тут же сорвался на бег.

Сората брел по пирсу, как сомнамбула, каждый шаг приближал его к краю, и Генри кричал, срывая горло. Здесь им двоим больше некому было помочь, и Генри выбивался из сил, упал, скатился по грязи и, поднявшись, успел увидеть, как тело его друга медленно, точно в самом дурном из снов, камнем падает в воду. Тихо, без всплеска. Только что он стоял на краю, секунда – и его не стало.

– Не-е-ет! – закричал Генри и, на бегу скидывая неудобную широкую ветровку, бросился за ним следом.

Вода была не просто холодной – обжигающей. В первую секунду боль пронзила все тело, и Генри начал тонуть. Его тянуло ко дну, руки и ноги не желали подчиняться. Он отчаянно забарахтался и сумел справиться с собой. Вода попала в легкие, глаза жгло, но Генри погрузился еще глубже, слепо шаря руками. Ничего не было видно, одежда стала слишком тяжелой, она сковывала движения, и чем ближе ко дну, тем меньше оставалось шансов выбраться обратно на поверхность. Но вдруг пальцы зацепили что-то, Генри потянул это на себя и, взявшись покрепче, толкнул свое тело вверх. Там, над головой, светлело небо, освещенное лунным сиянием. Генри тянулся к нему, выталкивая себя могучими широкими гребками. Еще несколько страшных долгих секунд – и вода разомкнулась, выпуская его из своих объятий.

На берегу Генри сразу занялся Соратой. Он не успел нахлебаться как следует, и Генри надеялся, что его знаний и умений хватит, чтобы привести его в чувство. Но он был таким холодным! Белое лицо казалось мертвым. Это было так неправильно. Сората – это жизнь, это то, что заставляло Генри два года вставать по утрам, есть и улыбаться. Он был олицетворением всего, что Генри стремился сберечь и сохранить. Его шанс искупить вину перед сестрой. Его маяк.

– Дыши, – попросил он. – Дыши же! Дыши! Дыши!

Он не понимал, что истерично кричит, роняя на распростертое на досках тело капли дождя, моря и слез. Губы у Сораты были холодными, как лед. Генри припадал к ним, делясь дыханием. И просил. Просил очнуться, не только словами – так, как умел. В конце концов, всегда ли им нужны были слова?

Дождь усилился, смешивая сушу с океаном. Генри обессиленно прижался щекой к груди Сораты, однако стучало лишь одно сердце, его собственное. Генри поднял взгляд и увидел девочку с бумажным фонариком. Она стояла совсем рядом, окруженная мягким теплым светом. Жаль только лица не видно, оно скрыто за белой маской кабуки.

– Спаси его, – это все, что Генри мог сказать. – Я сделаю что хочешь. Просто спаси его, ведь ты же бог! Ты же можешь!

Девочка покачала головой, поставила фонарик на доски и исчезла. Свечка внутри вспыхнула раз-другой, как большое красное сердце.

И потухла.

Генри не мог пошевелиться. Сидел до тех пор, пока Сората у