потом что такое это твоя Паназия, а я закажу все что нужно для оформления зала, — сказала она.

— Конечно, расскажу и покажу.

Варя кивнула. В голове у неё уже выстроился полный план, расписанный по часам. Эта девчонка могла организовать осаду крепости, если бы кто-нибудь додумался её попросить.

— Ярослав, — я взглянул на княжича. — Ты с Варей. Поможешь ей с организацией, если что-то понадобится.

Ярослав кивнул.

— А мне на ужине место будет? — спросил он с ленивой улыбкой.

— Будет, если придёшь голодным.

— Я после твоей кухни всегда голодный, Сашка. Это какое-то проклятие — чем больше ем, тем больше хочется.

— Это называется «хорошая еда».

Я поставил кружку на стол и оглядел их всех.

— Готовимся, парни. Каждый утром встаёт и работает над своим блюдом. Днём — прогоны. Вечером — разбор. Макар, к послезавтра ты должен делать рыбу так, чтобы она сама прыгала в соус. Тимка — сто нитей, ровных, и чтобы ни одна не слиплась. Матвей — идеальная корка на гусе, без единого мягкого пятна. Гриша — мраморные яйца, каждое как произведение искусства.

— Всё, — я хлопнул в ладоши. — Хватит болтать. Собираемся домой. Завтра с рассвета начинаем.

Они загалдели, полезли к двери. Тимка, уходя, выудил откуда-то свой кусок теста и шарахнул им о косяк — то ли тренировался, то ли прощался с кухней на ночь. Варя влепила ему подзатыльник. Макар вышел бесшумно. Матвей задержался на секунду, встретился со мной взглядом, кивнул и пошёл. Нам с ним слова давно были не нужны.

Гришка слез с табурета последним. Подошёл к полке, на которой стоял его горшок с маринованными яйцами. Заглянул внутрь. Понюхал. Накрыл крышкой. Поправил её и убедился, что она стоит ровно. И только тогда, удовлетворённый, направился к двери.

Угрюмый оттолкнулся от косяка.

— Сашка, а мне от той рыбы хрустящей оставишь попробовать?

— Ты и так на всех ужинах был! Чего прибедняешься⁈ — я толкнул его кулаком в бок.

— Ну мало ли. Народу в этот раз будет много.

Он протиснулся в дверь и ушёл, заполнив собой на секунду весь проём.

Кухня опустела. За дверью Тимка рассказывал Петьке про тянутую лапшу — рассказ сопровождался ударами теста обо что-то твёрдое и восторженными воплями.

Я сел на лавку, допил остывший сбитень и посмотрел на пустой стол. Через неделю на нём будут стоять блюда, которых этот мир ещё не видел. И подадут их четверо мальчишек, каждый из которых стоит десятка взрослых поваров.

Они просто пока об этом не знают.

Но скоро узнают.

Глава 27

Временный кабинет Оболенского когда-то был купеческой кладовой. Каменные стены, узкое окно, сквозняк от двери. Стол, стул, сундук с бумагами и три свечи, потому что дневного света через узкое окно не хватало даже в полдень. Оболенскому большего не требовалось — голова работает одинаково, что в царских палатах, что в каменном мешке.

Перед ним лежали три стопки донесений. Он брал листы, читал, сопоставлял и складывал в голове картину, которая ему категорически не нравилась.

Агент из Слободки докладывал, что Веверин гоняет свою команду с рассвета до ночи. Трое подростков готовят блюда, которых агент описать толком не смог — сам не понял, что видел. Агент приписал внизу: «Полагаю, колдовство», — и Оболенский поморщился. Не колдовство. Хуже. Мастерство, которое его люди не способны ни понять, ни повторить.

Второй лист донесение по Совету Господ. Все четверо на прошлой неделе провели закрытую встречу. С кем — агенты выяснить не смогли, но Оболенский и без них знал. С Вевериным. Повар тихо прибирал к рукам теневую власть города, пока Князь мечтал о том, как раздавит его на арене.

Третий лист заставил Оболенского выпрямиться на стуле. Это было донесение о том, что Иларион все же пригласил Патриарха Феофана лично приехать в Вольный город и возглавить судейство турнира.

Оболенский перечитал дважды. Патриарх — на судействе кулинарного поединка. Год назад он бы решил, что это бред, но за последнее время Оболенский насмотрелся на рыжего повара достаточно, чтобы больше не удивляться ничему.

А вчерашнее донесение из столицы довершило картину. Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, человек, которому Великий Князь должен неприлично много денег, — собирает дорожный обоз и едет на Север.

Оболенский откинулся на стуле и потёр переносицу.

Феофан и Демидов за одним судейским столом. Церковь и деньги. Два щита, которые Веверин собрал, пока Всеволод сидел здесь и точил ножи на мальчишку. Князь совершенно не видел этого. Он видел только арену, поединок, победу и унижение врага. Воинский ум — прямой, как меч в то время как Веверин плёл паутину, и нити этой паутины тянулись уже до самой столицы.

Оболенский устал, но не физически. Он мог не спать трое суток и работать. Устал он умственно и морально. Он служил никогда не служил Всеволоду лично — он служил державе и порядку в ней. Князь был воплощением этой системы, но в последние месяцы Всеволод всё чаще действовал из уязвлённого самолюбия, а не из прагматики. Блокада, мытные заставы, удушение целого района ради одного повара. При таких раскладах о политике даже говорить нельзя. Здесь явственно прослеживалась княжеская истерика, которую пытались замаскировать под политику.

А вот Веверин строил, кормил людей, давал работу и собирал вокруг себя союзников. Оболенский поймал себя на мысли, которую гнал уже не первую неделю, — повар прав в своей сути. Он делает то, что должен делать Всеволод. Строить, кормить, развивать. Повар, который ведёт себя как князь и князь, который ведёт себя как мальчишка.

Он встряхнулся. Не его дело решать, кто прав. Его дело — анализировать и докладывать.

Раздался стук в дверь.

— Войди.

Вошёл десятник дворцовой стражи. В руках он нес плотный конверт из хорошей бумаги, запечатанный тёмным воском. Оболенский узнал оттиск мгновенно. Дракон. Печать «Веверина».

— Доставили только что, господин ревизор. Лично вам. Человек в чёрном плаще, из Слободки. Отдал и ушёл.

Оболенский принял конверт, кивком отпустил десятника и дождался, пока дверь закроется.

Положил конверт перед собой и несколько секунд просто смотрел.

Потом сломал печать и развернул. Внутри был плотный лист бумаги, исписанный красивым, аккуратным почерком. Не Веверин писал точно. Почерк был скорее Варин. Текст был короткий и безупречно вежливый.

«Дмитрий Васильевич, имею честь пригласить Вас на закрытый ужин, который состоится в трактире „Веверин“. Буду рад видеть человека, чей ум и