то и дело слышался нестройный звон, устроенный всяким желающим оповестить о празднике.

После христосования с немногочисленной дворней семья Кущиных села за пасхальный обед.

– Не придумаю теперь чем потчевать дорогих гостей, – восклицала Елизавета Алексеевна, – верно, после столичных кушаний свои за неволю станут.

– Родному пирогу как не раду быть, – возразил Фрол.

– Правда, что живём не по-княжески, да на наш век станет. Учись, Налли, доброй хозяйкою быть, не век же в девицах сидеть, осенью двадцать первый год пойдёт, пора своё гнездо вить. Благо, ты, голубка моя, совсем теперь здорова, даже будто платье узко стало. Зачем, ты Фрол сестру привёз в том же платье, в каком год назад увозил? Не стыдно ли ей себя столь просто держать? Пишешь, будто нужды ни в чём нет, а сам сестру на выданье наряжать не усердствуешь. Куда это годится?

– Матушка, Фрол тут ни в чём не повинен, – едва удерживаясь от смеха, отвечала Налли, – я за особливую честь почитаю сестрою господину секретарю приходится, и с своей стороны стараюсь иметь плезирный всегда вид. Платьев к тому пошито не мало, а столько, что вполне званию брата достойно. Только для дороги я их пожалела, в том винюсь. На паре тащились и измызгались порядном.

– «На паре тащились!» – ах ты столичная персона, – засмеялась Елизавета Алексеевна, – Теперь со спокойной душою, не как в другой раз, тебя провожу. Вижу, сколь много пустого о вреде Петербургского воздуха люди говорят, тебе он стал за настойку.

– Всё милостью господина Волынского, – вставил Фрол, – шлёт ей со стола шоколаду по три чашки на дню, оттого и платье узко стало. «Фрол, – говорит, – развяжи нас Бог бледные да больные лица кругом себя видеть. То в грех себе вменю, коли мои люди и ближние их в болезни пребывают, а николи же от меня нет им полезного».

– Разве Налли так плоха была, что на глаза господина Волынского, совсем больна?

– Только с дороги, как до Петербурга добрались, – успокоил мать Фрол, приметя знаки, подаваемые сестрою.

– Я должна благодарить в том тебя, любезный сын! Но похвались же своею службою, поведай обо всем с тобою произошедшим. Я ведь, из-под надзора тебя отпустила, ото души своей, не за привычку, а впервые. К тому же я по сию пору у господина Волынского – «в передней». Льщусь, о дурачестве твоём, господину Волынскому, ничего не ведомо и видит в тебе душу образовану, как благородному дворянину надлежит иметь?

– Разве же я в самом деле не таков?

– Хоть вы любопытны, матушка, оставьте же братцу прежде покушать, – просила Налли, когда Фрол, в свою очередь сделал ей отчаянный взоры, – а коли непременно безотлагательно новостей о нём желаете, позвольте мне пересказать. Ведь между мною с братцем никакой тайности нет.

– Что за нрав, вечно вперёд других ты сыщешься! И против прежнего, на мои глаза, ещё смелее сделалась, всё не спросясь меня, всё бы скорее и враз. Не дева, а штаб-офицер. Расскажи, коли брата упредить ищешь, чему научился он в дому генеральском?

– Весьма многому, матушка. Ибо с сыном его латинский и немецкий языки изучал и геометрию.

– Много чести, но я этого не понимаю. Скажи же мне, Фрол из латинского что-нибудь.

– А то ещё, – поспешно продолжила Налли, уловив на себе грозный взгляд брата, – за не новость братцу расчисление законодательное, что есть вопрос о суде, о том где и когда бывали такие законы, чтобы частного человека от несчастия уберегали, а целые народы – от унижения и упадка. Ему случалось о том с первыми персонами говорить, но, более, конечно, слушать их, и он почитает сие за большую пользу.

– Пожалуй, я готова уже согласиться с тобою сын, что господин Волынской не знает о твоём дурачестве. Ты в самом деле за пользу почитаешь себе слушать, поселить в голову и сердце, рассуждения о ревностной службе гражданской?

– И за великое удовольствие и приятность, любезная матушка, – отвечал Фрол, уписывая пироги.

– А чтоб вам, матушка, выйти из «передней» в другие покои, скажу, что в доме господина Волынского, и особенно – в любимой им московской усадьбе – вполне всё просто и сообразно с нравом хозяина. Люди все в доме честны, сердечны и строгих правил в подражание ему. Главные доверенные лица его – управляющие Филипп Борге и Андрей Курочкин. Им он доверяет не имение только, но и несоизмеримо более ценное для сердца богатство – детей своих. Пишет к ним: «Бога ради, поступайте с детьми совестно. Пусть в селе подмосковном на детских лошадках резвятся сколько пожелают, но чтоб не во вред учению. К тому принуждайте без строгости, но с учтивостью, умейте без печали им, при помощи Зейгера и других наставников, доставить юному уму всё потребное для достоинства и добродетели. А если лениться станут – мною стращайте». Только, матушка, молодые Волынские вовсе не страшливы, ибо знают, как сильно отцом любимы, и как малейшая их печаль его огорчает. Он зовет их «любимые мои Amis». Петровским постом просил он старшую дочь кушать скоромное, потому что она была в то время нездоровою. Анна Артемьевна, в подражание отцу, строга бывает в благочестивых правилах, и оттого приказ сей был ей