Ужели ты, Фрол, в милость ими вошел? Не придумаю, как генерал не уснул, их слушая, еще и, выстояв заутреню.

– Чем я не умник и хуже ли французишки де Суды, что всякий день с хозяином за всеми столами – за обеденным, за карточным, за конторским и за бильярдным? Благодарение Богу, кажется, ни в чём природою не обижен, – возразил Фрол.

– Я вам развяжу эту загадку, – добавила Налли, – господин Волынской так добр, что, однажды приняв кого в дом, в другой раз жалеет велеть того прочь гнать.

Она рассмеялась.

– Вот чем нашла отблагодарить братца! – воскликнула Елизавета Алексеевна, – да разве я твоего разумения спрашивала, сударыня?! Ужели и часа тебе нет для удовольствия своего, милый Фрол? Ужели столько делу привержен, что одни ночи без оного проводишь?

– Занят, таки, порядком, матушка, – отвечал Фрол, приняв на себя вид сурового сознания значимости своей, – изредка только и могу себе разрешить пофехтовать. К тому все желающие и небольшие деньги имеющие, возможность не упускают, и для того рядом с конюшней герцога Бирона манеж бывает к услугам. В нём некоторые недоросли, да и служащий люд, с учителями из гвардии офицеров упражняются. Потому как, матушка, без того умения кавалеру никак прожить не можно. А видели, бы вы коней герцога, что тут же в манеже бывают, – добавил Фрол с возрастающим увлечением, – неаполитанские жеребцы так хороши, что глаз отвесть не хочешь, и червонца, чтоб только поглядеть не жаль. Берберийской породы – те помельче будут, и в холке не так казисты, а черкасские с русскою породою – те, когда необъезжаны и персидским в кураже не уступят и в ногах крепче прочих. Но после науки много в характере смиренства являют противу турецкой и персидской породы, потому не только кавалерам, но и для дамского седла годны.

– Господин Волынской в Бронницах и на реке Пахре, где его конные заводы стоят, учередил для отроков людей на тех заводах занятых, школы для учения природного и латинского языков, с тем ещё, чтобы на латинском языке знали травы и растения и всё что может иметь касательство до медицины, прилежащей для пользования лошадей. И для этой цели много нанято было по контрактам немцев и французов, – добавила Налли к слову о лошадях.

– Расход не малый. Во что же те школы господину Волынскому встали? – спросила Елизавета Алексеевна.

– Не упомню, но что-то много в самом деле, – отвечал Фрол.

– А каково его жалование?

– Восемь тысяч.

– Ты говорил, братец – шесть, – поправила Налли.

– Матерь Божия! Бывает же такое богатство! – воскликнула Елизавета Алексеевна.

– Кабы все также употребляли его, как то делает господин Волынской! – отвечала Налли, – Он истинный благодетель нашего Отечества, и отдаёт ему гораздо более, чем те, что вдвое его богаче.

– Ужели есть и такие?! – изумилась мать.

– В столице всякого народу довольно, – заметил Фрол.

– В самом деле, Налли, что нам за нужда в кузене твоём. Он правда добрый человек, и как мне думается, не запнулся бы со сватовством, но разве нет между состоятельными людьми также и добрых? Фрол, на тебя полагаюсь, я, отложив мысли устроить замужество сестры.

– Не тревожьтесь, матушка, – отвечал Фрол, – дайте срок, всё устрою в лучшем виде.

– Воля ваша, матушка, а только знай я, что вы снова приметесь за сии разговоры, ни за что бы не приехала, – прибавила Налли, – с меня много и вполне довольно того вами писано.

– И правда, матушка, к чему сестрицу смущаете, её дело девичье и так с ней говорить не годится, – вступился Фрол, – сказал «не тревожьтесь». От слова сего не отступлю, а вы, извольте сестрицу не печалить.

– Виновата, господин секретарь, – отвечала, смеясь Елизавета Алексеевна, – вперёд не стану.

Таким образом, проговорив очень весело ещё с час, семья разошлась чтобы, по заведённому Елизаветой Алексеевной порядку, прилечь после обеда. Дни свидания с родным жильём пролетели быстро, но не для Налли. С трудом удавалось ей скрыть сердечную печаль и нетерпение, причинённые разлукою с Волынским. То ни час – он перед мысленным её взором, что ни молитва – о нём, что ни вздох – от огорчения не видеть лица его, что ни удар сердца – в надежде к нему возвратиться. В уме её рисуются всевозможные катастрофы, готовые над ним разразиться. Здоров ли вечно хворый сын или убил горестию отца своего, опасно занемогши? Не обрушил ли кто кредит Волынского перед государыней? Всё ли учтиво в доме, не оскорблён ли хозяин его каким непорядком, плутовством, неусердием людей своих? Кроме сих повседневных волнений, тревожил сердце Налли покой Волынского в самых сокровенных мыслях его. Не намерен ли искать нового брака? Имеет ли сердечную склонность? Достоин ли его выбор? Желала бы Налли обладать изряднейшей красотою, острейшим умом, изящнейшим обхождением, ангельским нравом, чистотою, превосходящей снега, покрывающие альпийские вершины – конечно, для любезного Волынского. Круг него все должно быть самое лучшее.

«Господи, одному Тебе ведомо, что нам полезно. Ты любишь его более чем это возможно