Насмешки Кубанца и Трубецкого сильно задели ее. Выходки первого встречала она неизменным пренебрежением, поступок второго привел ее в недоумение. Отвечать дерзостью на дерзость вельможи – гостя министра, значило навлечь на себя неудовольствие последнего, чего, разумеется, Налли страшилась пуще всего. Оставить Трубецкого потешаться над нею – дать повод считать себя ничтожеством, нестоящим имени дворянина, и опять – потерять в глазах Артемия Петровича. «Сударь, вы, конечно, не покините границ учтивости, с тем чтоб не лишиться приятности нашего знакомства», – готова была промолвить Налли, но спохватилась, что слова сии, приличны только в устах дамы, и вызовут смех и новые остроты. От Волынского не укрылось ее огорчение.

– Останься, – сказал он, протягивая ей кий, и добавил, понизив голос, – увидишь, каково с Трубецким прощусь.

Игра и беседы возобновились.

– Как же ты изрядный случай упустил, – сочувственно заметил Гладков, – уж министр для тебя «Разговоры дружеские» Эразма Роттердамского и «Рассуждение христиан» не поминал, потому как знает, что ты ни по-польски, ни по-немецки не умеешь. Но как книги платоновы все по-русски списаны, так ласкался сыскать от тебя толку. Граф Платон, как послали за тобой, сказывал: «Когда случится мне Кущина твоего увидать, так «Похваление девицам» на ум приходит. В самом деле столь изрядною добродетелью богат, или только глядится таковым»? Артемий Петрович отвечал: «Но и богаче, чем глядится». Де Суда прибавил: «Точно так, и кроме того, словно тайну в сердце содержит, или свойство очарованное. Как это словом, ныне модным, называется»? «Магнетизм», – промолвил министр. Кабы нашелся с «Федром», не иначе белить свое рассуждение «О дружбе человеческой» Артемий Петрович от Родионова тебе передал.

– Когда так, я счастлив, своею неудачей – Иван Васильевич огорчился бы душевно.

– Друг, по словам Аристотеля, такой человек, который делает для другого человека то, что считает для него благом, притом делает это только ради сего человека. А прекрасным может называться такой друг, что будучи желан сам по себе, еще добродетелен, то есть заслуживает похвалы, – проговорил, подошедший де Суда, сопроводив слова свои значительным взглядом к Налли.

Она рассеянно ему улыбнулась, прислушиваясь к разговору, происходящему между Волынским, графом Мусиным-Пушкиным, Эйхлером, Хрущовым и переводчиком Академии наук Григорием Тепловым.

– Горазд же ты писать. Тут и регулы о том «как содержать конные заводы в добром призрении», и «аристократия от древних государств до нынешних», и «генеральное рассуждение о поправлении государственных дел», и «башкирский вопрос или искусство обхождения с азиатскими народами», и «благородная политика монаршьих дворов и чем она содержится». Теперь и за дружбу человеческую принялся. Отчего она тебе вдруг на ум вспала? – говорил граф.

– Хоть мне и не до заводов теперь, но как «добрым призрением» их обойти, – отвечал Волынской, целясь по шарам и располагая слова свои между ударами, – ежели случается, что драгуны, сходя с коней, на землю их валят. Виды имею русскую породу создать для кавалерии, понеже деликатные породы больше на парад чем к делу способны. Сим сентябрем указ издал о пяти тысячах голов для малороссийских заводов, чтобы в каждом казацком полку были и под конюшенной канцелярией действовали, чтобы ей одной их ревизовать. А там и церковным землевладельцам не грех потрудиться. Пусть хоть одну лошадь со ста душ поставят.

– О генеалогии, что давеча говорили вы, как прикажете государыне докладывать, – спросил Эйхлер, – пространно, или мнение кабинета совсем готово?

– Тринадцатого еще дня августа о том приказывал по кабинету. Положили из знатного шляхетства, из кадетского корпуса, кто изрядно обучен латинскому, немецкому и французскому языкам, чтобы таковых к иностранным дворам посылать для обучения политическим и гражданским делам. Так же для сведения о генеалогии и геральдике, и чтобы гражданскую историю превосходно разуметь. Требую, чтобы и все дворянство, вслед за мною, потрудилось, – кивнул Волынской на изображение своего фамильного древа, украшающего одну из стен покоя, – вот беда настала – насилу шесть колен упомнят, до того чести в шляхетстве не стало. Не диво, что перед подлыми людьми, что напрасно в случай вошли, поклонничают. Комиссию должно учередить, чтобы все рода русских дворян представить в точности. А из незнатных шляхетских фамилий, юношей, что умеют изрядно в рисовании и геометрии, числом до тридцати, приказал, тем же числом, Еропкину выбрать для архитектурной науки.

– Вы обо мне говорите, Артемий Петрович? – откликнулся Еропкин, вылезая из под стола, куда он, за проигрыш, принужден был забраться кондициями биллиярда.

– Коли о пользе России, так значит и о тебе, мой друг.

– Государыня желание имеет, дабы сенат заботился о размножении серых куропаток, и чтобы соловьев из Псковской провинции, с 50 птиц, наловили и ко двору предоставили, – заметил Эйхлер.

– Слыхал, Петр Михайлович? Вот она честь, – насмешливо отвечал Волынской, – и в том мне потрудиться, так? Всенепременно проект свой государственный оставить и о соловьях и «баранах с витыми рогами» в кабинете рассуждать! Знаю, кто о том печется, да и сам о нем порадеть готов. Представлю записку, сколько задолжено ведомству жалования, что егеря его по году не видят, так отучу мне соловьями докучать. «Ловля куропаток»… я ему таких куропаток настреляю, век не забудет!

– Как станете «куропаток стрелять», Артемий Петрович, не забудьте атамана Персицкого, – вставил Теплов, – пускай в военной коллегии объявят, отчего Федора Иванова доношение не рассматривали, так что бедный казак до государыни идти тщился и уж в жизни своей отчаялся.

– С Соймоновым то дело разберешь и экстракт – ко мне. А заодно с сим делом и советника Полицмейстерской канцелярии послушаем. С ним о непорядочных поступках известной персоны говорить стану. К тому свидетельств довольно: и постои солдатские по дворам деланы не равно, а сообразуясь с кредитом у сей персоны, и экзекуции с жестокостью непомерной производились, по слову той